хлорофилия

Вечера здесь были прохладные, медленные. В полночь мрак густел до такого состояния, когда его, протянув руку, можно было почти потрогать, как пугливое животное. На крыльце каждого домика горел фонарь, но за пределами освещенного пространства шевелилась влажная фиолетовая неизвестность.

В столовой волонтеры пили водку. Пахло пригорелой кашей.

Савелий не боялся темноты и тем более леса. Он чувствовал прилив сил. Ноги шли сами собой. От земли исходило тепло. Очень хотелось снять ботинки.

У опушки его окликнул Муса.

– Ты бы тут не бродил, – посоветовал он.

Рядом появился Глыбов: камуфлированный, нетрезвый, с автоматом наперевес. Шумно дышащий старым (вчера выпитым) и новым (выпитым сегодня) алкоголем миллионер мало походил на развязного мясистого атлета, когда-то снисходительно отвечавшего на вопросы журналиста Савелия Герца посреди пронизанной солнцем московской резиденции. Продавец солнца сильно похудел, отпустил бороду, по делу и без дела сквернословил и оглушительно сморкался, зажав пальцем одну ноздрю. Он напоминал мелкого жулика, который утаил общую добычу и точно знает, что завтра подельники побьют его ногами. Вспоминая прежнего Глыбова, Савелий смотрел на нынешнего и думал, который из них настоящий. Если люди становятся самими собой только в минуты испытаний – тогда выходит, что комфорт и благополучие противопоказаны им; тогда выходит, что правы те, кто живет по принципу «чем хуже, тем лучше». Если испытания делают людей людьми – значит, людям нужны в первую очередь испытания, а потом все остальное.

Небо было беззвездным.

«Тучи, – подумал Савелий. – Будет дождь. Это хорошо».

– За нами наблюдают, – вполголоса сообщил Муса, глядя в чащу. – Весь вечер. Вижу минимум двоих. Вон у той сосны.

Савелий попытался всмотреться в темноту, ничего не увидел.

– Обычно они не подходят так близко, – сказал Муса. – А сейчас стоят и глазеют. Не стесняются.

– Ну и пусть, – пожал плечами Савелий.

– Как думаешь, чего они хотят?

Савелий подумал и предположил:

– Сегодня в поселке очень шумно. Вот они и пришли. Узнать, в чем дело.

– Значит, – спросил Муса, – вчера было не так шумно?

– Нет. Вчера было тихо. Во-первых, не было вас...

Муса усмехнулся:

– А во-вторых?

– Во-вторых, вы привезли из Москвы новости. Сейчас их обсуждают.

– Ты имеешь в виду новости насчет травы?

– Да.

Глыбов сплюнул:

– С травой в Москве пока ничего не ясно.

– По-моему, – возразил Савелий, – уже все ясно. Трава подыхает. Волонтеры возбуждены. Кое-кто празднует. Пьянство, музыка. Дикари забеспокоились и прислали разведчиков.

Миллионер опять сплюнул.

– А я не люблю, – сказал он, – когда за мной наблюдают. Мне этого в Москве хватало. Две видеокамеры на кубический метр пространства! Стоило лететь за пятьсот километров, чтобы поиметь то же самое. Здесь что, дикий лес или проект «Соседи»?

– Ладно, – произнес Муса. – Пусть смотрят. Пойдем спать. Завтра много дел.

– Сейчас пойдем, – пробормотал Глыбов и шагнул вперед. Толкнув Савелия плечом, он передернул затвор и грубо выкрикнул: – Алло! Граждане индейцы! Выходи, кто смелый! Мы с вами одной крови!

Муса тихо засмеялся.

– Господа маугли! – хрипло продолжал миллионер. – Скоро мы вас подвинем! Привезем сто тыщ городских бездельников – будете учить их репку сажать и рыбу ловить! Кончился наш город! Как Атлантида утонула в океане, так Москва тонет в собственном жире. Выходите, поговорим. Цивилизация погибла. История окончена. Возьмите меня к себе. Я сильный. Я вам пригожусь. Прошу принять в ряды племени Белого Лося! Не то я собственное племя организую. Племя пожирателей зеленой мякоти! Давай выходи! Мы вас видим! Мы про вас знаем!

Дикари, естественно, не вышли. Если бы Савелий был дикарем, он бы тоже не вышел.

– Давай выходи! – заорал Глыбов, передергивая затвор. – Хули в кустах гаситесь?! Я Петя Глыбов, я свой первый стебель в тринадцать лет завалил! Я из плесени вылез, я на седьмом этаже рожден! Выходи, кто смелый! Ножи, топоры, повидло – тоже мне, хозяева! Всем головы поотрываю! Как спрыгнули с ветки, так и назад запрыгнете! Раздавлю, уничтожу, сто раз куплю и продам!

– Хватит, – примирительно произнес Муса. – Никто не выйдет.

– А тогда пусть валят отсюда! Слышь, команчи хуевы! Давай, валите к себе, в норы! По щелям забейтесь и тихо сидите! Раздавлю! Подо мной вся Москва была, и вы подо мной будете!

Глыбов поднял автомат и выстрелил в небо. Со стороны столовой, где сейчас коротали вечер волонтеры, послышался женский визг.

– Э! – досадливо сказал Муса.

Глыбов подождал.

– Или выходи, – крикнул он, – или проваливай! Считаю до трех! А то оставим без повидла!

Сейчас начнет стрелять, подумал Савелий. И он будет стрелять не в небо. Он будет стрелять в лес.

Нетрезвый миллионер перехватил оружие, собираясь выпустить очередь от живота. Автомат выплюнул оранжевое пламя. Савелий прыгнул, изумившись собственной ловкости. Ухватил дуло, рванул от себя и вверх; пули ушли в листву. Эхо выстрелов прокатилось от одного края неба до другого края, как бильярдный шар от борта к борту. Ладонь обожгло. Изумленный Глыбов зарычал, оттолкнул Савелия, грубо ударил ногой в живот. Савелий споткнулся о корень, упал, тут же вскочил, сжал кулаки, от всей души дал сдачи, попал в живот и скулу. Миллионер оказался крепким мужчиной и лишь едва пошатнулся. Темнота скрыла его намерения и выражение лица – очевидно, Муса быстро среагировал, удержал, оттащил, помешал миллионеровой ярости развиться во что-то худшее. Может быть, Глыбов застрелил бы Савелия. Или сильно избил. Или, наоборот, Савелий искалечил бы миллионера. Или оба, вцепившись друг в друга, покатились бы по мокрой траве.

Миг – и оба успокоились, Савелий разогнулся, опустил руки. Почувствовал сожаление. Он бы ударил еще раз. Или четыре раза.

– Э! – прогудел Муса. – Хватит, хватит.

– Гляди-ка, – сквозь зубы процедил Глыбов, рыком предплечья освобождаясь из объятий своего спутника, – наш стебель проявил активность! Что, жалко зеленых собратьев? Одно дерево защищает другое дерево?

– Я не дерево, – отрезал Савелий.

– Хватит, – повторил Муса.

– Деревья ни при чем, – выдохнул Савелий. – В лесу живут люди.

– А я? – прорычал миллионер. – Я тебе не человек?

– Вот и веди себя по-человечески.

Потом послышался еще чей-то голос, по лицам забегал луч фонаря. Глыбов отшагнул, отвернулся, из него словно вышел воздух. Он стал ругаться в голос и даже, кажется, всхлипывать.

– Вы с ума сошли! – воскликнул владелец фонаря. – Что происходит?

– Все в порядке, доктор, – ответил Муса.

– Зачем вы ударили больного?

– Я не больной, – подал голос Савелий. – Еще неизвестно, кто тут больной. Здесь нельзя стрелять в лес. Можно попасть в людей.

– А кто стрелял?

– Никто, – глухо ответил Глыбов. – Случайность. Неосторожное обращение с оружием. Между прочим, доктор, вам известно, что колония окружена? Неандертальцы смотрят из-за каждого куста.

– Это их кусты, – спокойно сказал Смирнов. – Пусть смотрят.

– Ах вот как.

– Да. Именно так. Савелий прав – стрелять нельзя. Им нельзя делать ничего плохого.

– Вы их еще в Красную книгу занесите!

– Послушайте, мы этим людям должны.

Глыбов нервно рассмеялся:

– Я никому ничего не должен.

– Нет, – возразил Смирнов. – Должны. Мы все им должны. Именно по нашей вине они живут как дикари.

– По нашей вине? – презрительно уточнил миллионер.

– Они живут в той же стране, что и мы с вами. Они говорят на том же языке.

– А я тут при чем?

– Если хотите – оставайтесь ни при чем.

Муса что-то прошептал, не по-русски. Смирнов вздохнул и новым, тяжелым голосом произнес:

– Формально я здесь первое лицо. Руководитель. Я прошу всех разойтись. И впредь соблюдать дисциплину. Я и так с трудом ее поддерживаю. Сами знаете, что тут за публика. Жулье, картежники, пробы негде ставить... А когда прилетаете вы, с вашими автоматами, – начинается полный хаос... Не разлагайте коллектив. Больше никакой стрельбы. Вам ясно, Глыбов?

Лицо миллионера в желтом свете фонаря выглядело совершенно безумным.

– Вы правы, доктор, – медленно произнес он. – Конечно. Никаких проблем. Будем всех любить и жалеть. Все люди братья и так далее...

– Хотите, я сделаю вам укол? Сразу успокоитесь.

Глыбов пнул ближайший куст.

– Идите вы к черту с вашими уколами! Кому и когда помогли ваши уколы? Вы обещали, что спасете мою жену! А сами переживаете за дикарей! Почему вы сейчас здесь? Почему не рядом с ней? Я валялся у вас в ногах! Умолял! Все, что угодно! Любые деньги! Верните мне ее, мне нет без нее жизни, мне дышать нечем... Вся ваша наука не может спасти одну-единственную женщину... Все было ради нее! Бизнес, солярии, девяносто пятый этаж – все, все! А теперь вы тут, а она...

– Я сделаю все, что в моих силах. Прошу вас, успокойтесь.

Глыбов отшвырнул автомат, побрел прочь.

– Муса, – попросил Смирнов, – приглядите за ним.

– А вы, – вежливо сказал Муса, – больше не пускайте его в изолятор.

Смирнов фыркнул:

– Слушайте, это его жена. И его изолятор. Вся колония – его собственность. Как вы себе это представляете?

– Я просто предложил.

– Прошу вас, завтра же вечером – улетайте.

– Хорошо, – спокойно ответил Муса, поднимая брошенное оружие.

– А ты, Савелий, пойдешь со мной. Я тебя осмотрю.

Домик Смирнова изнутри смахивал на монашескую келью. Савелий огляделся:

– Вы, доктор, наверное, себя не любите.

Смирнов присел за крошечный узкий столик, пожал плечами:

– Почему не люблю? Люблю. Но скажем так, не слишком сильно. Что у вас с Глыбовым? Конфликт?

– Никакого конфликта. Он хотел стрелять. Я ему помешал.

Смирнов кивнул, изучил Савелия с ног до головы.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как я себя чувствую? Кстати, очень неплохо. Спать не хочется. Голова ясная. Бодрость. Наверное, новые таблетки действительно дают эффект...

– Ага, – сказал Смирнов. – Странные ощущения в ногах?

– Есть немного.

– Возбуждение? Кулаки чешутся? Хочется подраться?

– Угадали. А что такое?

– Ничего. Так, спросил на всякий случай... Глыбов ударил тебя?

– Пустяки. Забудьте. – Савелий с удовольствием потянулся и посмотрел в выцветшие глаза собеседника. – Лучше скажите, что с нами будет. Ходят слухи, будто наш миллионер перестанет нас содержать. Подхватит свои денежки и эмигрирует. В Москве ему нечего делать. Москва перестала быть городом, удобным для жизни.

Смирнов повернул свой табурет, сел боком к столу. Морщась, осторожно вытянул ноги. Савелий вспомнил: точно такой же колченогий табурет стоял в московском жилище доктора. Сиденье размером не более тетрадного листа.

– Москва, – произнес Смирнов, – всегда была такой.

– А как насчет травы? Неужели с ней покончено?

– Очень может быть.

– Тогда Москве конец.

Смирнов покачал головой:

– С Москвой ничего не случится. Никогда. Москва – вечный город. Подумаешь, трава... Мне, Савелий, девяносто лет. Я вырос в Москве. Я ее люблю. Я помню настоящую старую Москву. Особнячки, дворики. Бульвары. Идешь по улице – шум, грохот, машины несутся. Свернул за угол – а там тишина, переулочек, какой-нибудь Денежный или Староконюшенный, тут же хочется прилечь, подремать... Тот город как будто ходил за тобой, чтоб в нужный момент мягкую подушечку под голову подложить... Потом все разрушили. Не знаю, кто и зачем изобрел эти башни, железобетонные пенисы, эрегированную архитектуру... В общем, не важно. – Смирнов вздохнул. – Не волнуйся, Глыбов никуда не сбежит. Его просто не выпустят. Раньше такие, как он, убегали в Лондон, а теперь англичане с каждого русского туриста справку требуют. О том, что у него денег нет. Богатым визу не дают. Что касается травы... Конечно, если грибница действительно истощилась, в скором времени все изменится. Мы получим тридцать миллионов люмпенов с необратимо поврежденной психикой. Это будут люди, навсегда потерянные для общества. Они до самой смерти не забудут ощущения, которые им дарила мякоть стебля. Их ждет унылая тяжелая работа, плохая однообразная пища. Их нельзя будет воодушевить, организовать, призвать к терпению. Они станут непрерывно отравлять себя воспоминаниями о комфортном прошлом. О временах, когда китайцы работали, а русские имели радость в чистом виде... Может быть, их придется вывозить на периферию, создавать трудовые коммуны наподобие старинных израильских киббуцев. Заставлять возделывать землю. Учить труду. Понемногу превращать плебс в полноценных людей... Будет тяжело. Но мы не погибнем. Мы триста лет под татарами сидели. Нас поляки жгли, и Наполеон, и Гитлер. Нас товарищ Сталин в лагеря сажал. Весь мир был у нас в долгу и над нами же издевался. Что нам эта трава? Пустяк. Выберемся. Мы всегда были и всегда будем...

– Согласен, – решительно кивнул Савелий. – Слушайте, доктор... У меня такое ощущение, что я излечился.

Смирнов спокойно кивнул.

– Я хочу назад, – продолжал Савелий. – В город. Глупо сидеть в лесу, когда там заваривается такая каша. В конце концов, я журналист... Отправьте меня обратно.

– А Варвара?

– Варвара – моя жена. Она меня любит. И во всем поддерживает. Я дождусь, когда она родит, и вылечу первым же вертолетом. Я хочу действовать. Я не люмпен и не ищу от жизни одной только радости.

– Что ж, – Смирнов озабоченно задвигал по столу карандаши и блокноты, – это хорошо. Ты молодец. Говоришь, помолодел?

– Да.

– Тебе хочется бегать, прыгать, у тебя хорошее настроение, ты готов свернуть горы?

– Именно так.

– А кушать хочется? Аппетит есть?

Савелий подумал.

– Не то чтобы аппетит... Но если пахнет едой – мне это приятно. Пить хочется, да. Наверное, остаточное явление...

Смирнов встал, неторопливо поправил лямки поношенного комбинезона.

– Давай-ка... – он помолчал, – измерим твой рост.

– Вы думаете, я...

– Никто пока ничего не думает. Вы, журналисты, всегда спешите с выводами. Вставай сюда и выпрями спину.

Пока Смирнов проделывал необходимые манипуляции, пока изучал файл с историей болезни, Савелий подавленно молчал. Бодрость куда-то делась. Как и желание свернуть горы.

– Что там, доктор?

Смирнов поджал тонкие губы.

– Как тебе сказать...

– Говорите как есть.

– Знаешь, Савелий... Сейчас я тебе ничего не скажу. Завтра твой лечащий врач сделает повторный обмер, тогда и сделаем выводы.

– Завтра, – мрачно напомнил Савелий, – мы с вами едем в лес. К местным. Менять землю на повидло.

– Ну, тебя никто не заставляет. Останься в поселке. Побудь с женой. Отдохни.

– От чего? Я не устал. Я поеду вместе со всеми.

– Хорошо. Поедешь.

– Сколько я прибавил?

– Почти два сантиметра. Но ты пока не переживай...

– Я не переживаю.

– Надо тщательно обмерить пальцы на ногах, тогда будет ясно.

– Значит, прилив сил, бодрость и прочее – симптомы второй стадии?

Смирнов кивнул:

– Их путают с признаками выздоровления. На самом деле мы имеем временное улучшение самочувствия непосредственно перед началом периода деформации костных тканей. Извини, Савелий. Мне очень неприятно говорить это именно тебе...

– Ничего. – Савелий сглотнул горькую слюну. – Переживу.

– Не забудь принять лекарство.

– Приму. Только зачем? Если началась вторая стадия...

Доктор положил на его плечо легкую ладонь:

– А ты не думай зачем. Просто прими, и все. Ты знаешь, что в одной из колоний зафиксирован случай полноценного выздоровления? У женщины была четко выраженная первая стадия. Апатия, тяга к неподвижности, изменение цвета кожного пигмента. Но она излечилась.

Савелий улыбнулся:

– Прошу вас, доктор, не надо. Вы не умеете врать. Рассказывайте сказки кому-нибудь другому. Полудохлому, например. Он вас любит. Он вам верит.

– И ты верь. Случай выздоровления действительно был. Правда, только один. Но мы очень рады. Главное, прецедент есть. Мы связываем его факт с прекращением роста грибницы. Возможно, между взрослыми стеблями и зараженными травоедами существует связь. Так сказать, на тонком уровне... Так что, друг мой, для тебя еще не все потеряно.

– А для тех, кто в изоляторе?

– Не знаю. Но мы намерены вытащить всех. Любой ценой.

– «Мы», – повторил Савелий. – Слушайте, доктор, вы все время говорите о себе: «мы». Сколько вас знаю, вы всегда ведете себя так, словно за вами стоит некая сила. Тайный орден. Кто вы такой? Тамплиер? Масон?

– Масон? – Смирнов улыбнулся. – Я не масон, Савелий. Я принадлежу к другому ордену. Более многочисленному и благородному. Это крупнейшая и самая влиятельная неформальная организация в истории человечества. Мы хитрые и крепкие, и мы непобедимы... – Доктор сделался печален, собственная непобедимость его явно не радовала. – Мы гораздо сильнее, чем все розенкрейцеры и тамплиеры. По сравнению с нами масоны – маленькая декоративная секта. Наш масштаб – огромен. Наша история уходит корнями в глубь веков. Мы повелеваем умами. Мы творим историю, делаем политику и культуру. Мы казним царей, устраиваем революции, создаем ракеты, бомбы и лекарства от всех болезней. Мы везде, и мы всесильны.

– И кто же вы такой?

– Я – русский интеллигент, – сказал Смирнов. – Как и ты. Так что верь мне, Савелий. И не только мне. Верь себе. Верь своей жене. Своим товарищам. Верь. Я говорю про себя «мы», чтобы ты верил: таких, как я, много... Каждый человек должен понимать: если с ним случится беда, к нему придут и ему помогут. И придут – многие. Это очень важно – верить в то, что придут МНОГИЕ. Хороших людей вообще больше, чем кажется. Ты тоже хороший человек, Савелий. Верь в это.

– Постараюсь.

– Честно говоря, я немного зол на тебя. С самого первого дня, как ты приехал сюда, я вижу тебя унылым. А я на тебя рассчитывал. В Москве ты управлял журналом. Был лидером. Здесь я жду от тебя того же. Забудь об унынии. Мы люди, и мы будем подпитывать друг друга верой и надеждой. Я верю и надеюсь, и я сделаю все, чтоб ты тоже верил и надеялся. Иначе какие мы тогда люди?

Савелий кивнул и сразу понял, что выглядит более унылым, чем когда-либо.

– Гоша Деготь, твой товарищ, говорит, что ты опустил руки, – продолжал доктор, – и всем заявляешь, будто ты наполовину стебель. Так нельзя. Ты – человек. Ты всегда им был и им останешься. Даже если человеческого в тебе останется доля процента. Кончики ногтей. А теперь иди. Не думай о том, какая у тебя стадия. Найди своего товарища Гошу и помоги ему угомонить эту пьяную банду. Если что – зовите меня.