хлорофилия

В 19.22 Савелий поставил машину в гараж и поспешил к лифтам. Шеф и хозяин журнала «Самый-Самый» жил в том же здании, где располагалась редакция, но восемью этажами выше. Журнал был главным делом жизни старика - по крайней мере в последние четверть века, - и старик, подобно легендарным трудоголикам ХХ столетия, не отделял личное пространство от рабочего. Специальный подъемник связывал его спальню с офисом, и часто в разгар дня сотрудники не догадывались, где находится их босс - то ли решил прикорнуть в послеобеденный час, то ли сей момент заорет во всю мощь синтетической глотки, чтобы вызвать на ковер нерадивого верстальщика или корректора.

В 19.35 Савелий стоял перед дверью, и она не замедлила открыться, поскольку дверь была умная и знакомых впускала беспрепятственно. Однако Пушков-Рыльцев исповедовал старинные законы гостеприимства и предпочитал лично встречать визитеров. Даже если ради этого ему приходилось пересекать на своей коляске из конца в конец всю фешенебельную пятисотметровую квартиру.

- Проходи, - нелюбезно проскрипел он.

Седой, тощий, в ветхом бархатном халате, грудь засыпана сигаретным пеплом - старик лихо развернулся и покатил в святая святых: в огромный кабинет, где пахло старым деревом и от сквозняка развевались всегда опущенные шторы, где в герметичных шкафах хранились уникальные коллекции бумажных книг и под бронированным стеклом особых, на заказ изготовленных витрин сурово отсвечивали раритетные револьверы, кинжалы, сабли, мятые снарядные гильзы, каменные топоры, какие-то бляхи, кокарды и прочие милитаристские редкости и древности.

Пушков-Рыльцев был не один. У журнального столика, сервированного для кратковременного мужского междусобойчика - бутылка, рюмки, банка маслин, - сидел крепкий большеносый человек, не молодой и не старый, не красивый и не уродливый, одетый невыносимо скромно, в выцветшую и обвисшую, мышиного цвета пиджачную пару - примитивный костюм резко контрастировал с осанкой. При появлении Савелия незнакомец непринужденно сменил одну полную достоинства позу на другую, полную еще большего достоинства. Савелий посмотрел на него, потом на шеф-редактора и ощутил странное чувство. Удивительно было видеть одномоментно сразу двух взрослых мужчин, не имеющих на себе перстней, браслетов, цепочек, игривых татуировок, цветного лака на ногтях и зубах и прочих штук, которыми люди привыкли поднимать друг другу настроение во времена дефицита солнечного света.

- Познакомься, - велел Савелию шеф. - Это мой брат.

- Муса. - Большеносый приподнялся и протянул руку, далеко отставив локоть и одновременно сыграв плечом - словно хотел ударить Савелия по печени.

Что-то не похож он на брата, подумал Савелий и пожал сильную ладонь.

- Не похож? - улыбнулся шеф, продемонстрировав стариковский талант к чтению мыслей.

- Нет, - честно признался Савелий.

- Тем не менее мы братья, - пьяновато заявил Пушков-Рыльцев, перевел взгляд на большеносого и ткнул в Савелия пальцем: - А это мой лучший сотрудник. Золотое перо.

- Перо, говоришь? - «Брат» Муса слабо усмехнулся.

Савелий вдруг понял, что перед ним человек с первого этажа. Бандит. Редкая птица на девяностых уровнях.

- Не бойся, Герц, - рекомендовал старик. - Выпей с нами. Смотри, какой подарок мне принесли.

Савелий оглянулся и увидел подарок - действительно весьма оригинальный: сидящая в вольтеровском кресле первоклассная голографическая копия Солженицына, в лагерном ватнике, с номером Щ-854.

Классик гладил бороду и сурово грозил пальцем.

- Пожалуй, мне пора, - негромко произнес Муса.

- Сиди, - приказал Пушков-Рыльцев. - Выпьем втроем. За знакомство. Савелий Герц - тот парень, про которого я тебе говорил.

Савелий напрягся. Владелец журнала «Самый-Самый» считался живой легендой. Помимо сибирской партизанщины, ему приписывали дружбу с двумя премьер-министрами, вражду с третьим, несколько сколоченных и пущенных по ветру состояний, минимум дюжину жен и много чего еще. Если такой человек в присутствии бандита показывает на тебя пальцем со словами «я тебе про него говорил» - скорее всего это означает перемены в твоей судьбе.

- А ты, золотое перо, - шеф повернулся к Савелию, - налей-ка нам всем. Как самый младший в компании.

Савелий наполнил рюмки. Выпили. Алкоголь обжег нутро журналиста и вверг его в дурноту. Муса - видимо, крупный специалист - закинул прямо в горло, одним лихим движением. Старик проглотил шумно, вибрируя дряблым зобом. Сразу попросил:

- Повтори. Кстати, ты есть не хочешь?

- Нет, - возразил Герц. - И выпивать тоже не хочу.

«Кстати, - вспомнил он, - мне еще ехать к Гоше Дегтю. Товарищ попросил приехать - значит, надо приехать. Гоша Деготь - хороший человек, переживающий плохие времена, его надо поддержать».

- Выпивать не хочешь, - сварливо заметил Пушков-Рыльцев. - Кушать тоже не хочешь. Очень странно.

- Чего ты к нему пристал? - тихо попенял старику большеносый «брат». - Может, человек употребляет радость в чистом виде.

- Вряд ли, - медленно ответил шеф-редактор. - Я бы знал. Ты ведь, Савелий, не употребляешь радость в чистом виде?

Савелий решил обидеться. Только богатые, пожилые и пьяные люди, вдобавок близко знакомые, могли допустить меж собой такую бестактность, как разговоры о поедании мякоти стебля. Но «брат» явно наблюдал за Савелием, и взгляд серого человека до такой степени ничего не выражал, что благоразумнее было просто отмолчаться.

Несмотря на богатейший репортерский опыт, Герц мало знал эту публику: бандитов, «друзей», обитателей этажей с первого по пятый или квартирантов уцелевших кое-где по окраинам обветшавших лужковских семнадцатиэтажек, где каждый второй подросток с пятнадцати лет норовил сколотить бригаду, чтобы однажды ночью завалить стебель, распродать перекупщикам мякоть и заиметь собственный вертолет. На самых нижних этажах не боялись ни милиции, ни дьявола, изобретали сложные смеси мякоти пятой возгонки с кокаином и опиумом, занимались работорговлей, содержали фешенебельные бордели и букмекерские конторы с миллиардными оборотами. Там подделывали все на свете, начиная от китайских «роллс-ройсов» и закачивая туристическими путевками на Луну, изобретали аппаратуру для подавления сигнала государственных микрочипов, пытались клонировать Березовского, Билла Гейтса, Зинедина Зидана, Брюса Ли, Михаила Круга, Пита Догерти и генерала Агафангела Рецкого. Разумеется, великий и могучий Пушков-Рыльцев, один из одиознейших общественных деятелей Москвы, непотопляемый старик, джентльмен и негодяй, имеющий как судимости, так и государственные награды, поддерживал прочную связь с преступным миром, и Савелий не удивился, увидев в его кабинете профессионального злодея. Но сидеть рядом со скромнейшим, экономно цедящим словечки «братом» за одним столом, выпивать - это было слишком. «Зачем старикан меня позвал? - думал Герц, раздражаясь. - Познакомить с уголовником? Зачем мне уголовник? Уголовники не дают интервью. Вся их жизнь, до мелочей, организована так, чтобы сделаться как можно незаметнее. Для любого уголовника журналист - самый главный враг после милиционера».

- Не напрягайся. - Шеф-редактор опять угадал мысли подчиненного. - У меня к тебе разговор. Важный. Муса просто забежал на огонек, меня проведать. Это хорошо, что вы теперь знакомы. Будете полезны друг другу. Короче говоря, у меня созрел тост. Налейте по последней.

Савелий протянул было руку, но на этот раз «брат» состроил мгновенную точную гримасу - мол, позволь, теперь я сам - и мастерским движением плеснул каждому.

Пушков-Рыльцев, держа рюмку в узловатых, слегка дрожащих пальцах, посмотрел на Мусу - с большой приязнью, потом на Герца - строго и внимательно.

- Завтра, парни, моему журналу исполняется тридцать лет. Завтра будет банкет и все остальное. Но так получилось, что мы начали отмечать юбилей уже сегодня. Я давно разменял сто лет и ненавижу юбилеи. Но эта дата - повод к большому празднику. Когда я вспоминаю, как начинал, - мне становится страшно. Первые три номера я написал один. От первой полосы до последней. Под восемью псевдонимами. Никто не верил, что я сделаю крутой качественный журнал, который будет рассказывать не о звездах экрана, а о тех, кто делает дело. С тех пор я выпустил триста шестьдесят номеров, прославил на всю страну полторы тысячи человек, и это были лучшие люди. Люди труда и идей! Инженеры, врачи, педагоги, художники. Созидатели. Сейчас русскому человеку вроде бы незачем созидать. Все давно создано, всего немерено, жри от пуза! Абсолютное процветание, халявное богатство, персональный психологический комфорт и прочее говно. Но я не любитель халявы. Мне говорили: «Не ставь на обложку инженеров, не ставь изобретателей - у них тревожные лица, у них старая кожа, у них морщины, они плохо подстрижены...» А я ставил. И оказался прав. Выпьем за тех, кто делает дело. Не важно какое.

Чем же не угодил ему персональный психологический комфорт? - подумал Савелий, внутренне сжался и заставил себя проглотить водку. Еще рюмка, решил он, и будет катастрофа.

К его облегчению, сразу после тоста Муса вздохнул и поднялся. Осанка его была великолепна.

- Я провожу, - пробормотал шеф, жуя маслину, и «братья» двинулись вон, исчезли за дверью, оставив ее полуоткрытой. До Савелия донеслись обрывки прощальных фраз, все на изощренном жаргоне первых этажей.

Прикатив обратно, Пушков-Рыльцев объявил:

- А я б еще выпил.

«Не сомневаюсь», - хмыкнул про себя Герц.

Старик беззаботно улыбнулся:

- Знаешь, я ведь могу за раз два литра на грудь взять. Желудок - пластиковый, почки и печень - тоже. А самое главное - мне не надо беспокоиться о том, чтобы меня ноги держали. Эта падла, - старик постучал пальцем по подлокотнику коляски, - знаешь, какая умная? Я нажимаю кнопку, и она сама на автомате едет до туалета и над унитазом меня наклоняет, чтобы я, значит... ну, ты понял...

- Понял, - вежливо ответил Савелий.

Старик хотел сказать что-то еще, даже рот открыл, но ему помешал грохот пролетевшего мимо окон вертолета: очередной китаец возвращался к себе домой после ужина в фешенебельной «Фанзе», или в «Янцзы», или в «Великой стене», или в другом закрытом клубе, где отпрыски богатейших семейств сибирско-китайского анклава проигрывали друг другу миллионы в маджонг.

Пушков-Рыльцев покачал головой:

- Представь себе, Савелий, я помню времена, когда не было ни травы, ни домов в сто этажей. Я жил на четвертом, в девятиэтажном доме, и прекрасно себя чувствовал. А дом был самый высокий в городе. Правда, город назывался не Москва. По-другому. Были тогда и другие города, кроме Москвы... Вот что я тебе скажу: человек не может жить на небесах. Бог создал нас, чтобы мы ходили по земле. И смотрели на мир с высоты собственного роста. Когда я въехал в квартиру на сорок пятом уровне, у меня было такое чувство, будто я - в самолете. Я просыпался и засыпал с ощущением ожидания: когда же, мать вашу, мне скажут, чтоб я пристегнул ремни безопасности и готовился к посадке?

Савелий терпеливо ожидал завершения ностальгической увертюры. Сам он, наоборот, именно внизу, у подножия стоэтажных башен, ощущал дискомфорт и даже тревогу. Разумеется, патриарх не прав. Бог создал человека не для того, чтобы он жил на земле. Бог создал человека, чтоб он жил везде. Внизу, наверху. Под водой и над облаками. На Луне и еще дальше.

- Вижу, ты не согласен, - с сожалением заметил Пушков-Рыльцев. - Ладно. Мы еще вернемся к разговору о том, для чего нас создает Бог. Ты готов выслушать нечто очень важное?

- Готов, - ответил Герц.

Шеф-редактор прикрыл глаза, нажал кнопку и сделал круг по комнате. Мотор его кресла тихо жужжал.

- Завтра на банкете я объявлю о том, что ухожу. Я стар, я устал, я инвалид. Мне пора в колумбарий. Журналом будешь руководить ты.

От изумления Савелий едва не потерял сознание. Старик сверлил его взглядом - словно воткнул зазубренный штык и проворачивал в ране.

- Почему я?

- Таково мое решение.

- Но вы не спросили моего согласия.

- А зачем? Ты бы ответил, что не хочешь.

- Да. Я бы ответил, что не хочу.

- Ты единственный, кто сможет руководить делом.

- Мне казалось, Пружинов...

- В задницу Пружинова! - раздраженно каркнул шеф-редактор. - Пружинов слишком любит власть! Люди, которые слишком любят власть, не должны властвовать! Они превращаются в тиранов и разрушают все, что им подвластно. Только ты, Савелий. Только ты.

Герц покачал головой:

- Я не готов.

- Тебе пятьдесят лет, - тихо, но гневно произнес старик. - Тебе пора расти.

- Пусть трава растет. А я хочу просто жить, и все.

- Нельзя «просто жить», дорогой мой. Человек не должен «просто жить, и все».

- Человек никому ничего не должен.

Пушков-Рыльцев опять нажал кнопку и подкатил совсем близко к Савелию.

- Мальчик, тебе пора перестать повторять эти лозунги для сытых идиотов.

- Эти лозунги повторяет вся страна.

- Ты ничего не знаешь про страну, Савелий. Тебе пора понять, что нет более наивных и неосведомленных существ, чем профессиональные журналисты. Каждый из них думает, что все понимает, и поэтому на самом деле не понимает ни хера.

- Если я не понимаю ни хера, - возразил Савелий, чувствуя себя сильно задетым за живое, - как тогда я смогу возглавить журнал?

- Так и сможешь. Начнешь, и суть вещей постепенно откроется тебе.

Савелий понял, что больше не может сидеть. Встал и вытянул руки по швам.

- Михаил Евграфович, поверьте... Мое уважение к вам очень велико, но...

- В задницу уважение, - перебил старик. - Я знаю все, что ты скажешь. Ты скажешь, что не хочешь нести нагрузку. Ты скажешь, что тебе и так хорошо. Что ты боишься. Что можешь не справиться. Ты скажешь еще какую-нибудь чепуху...

- Нет, - твердо возразил Савелий. - Я просто откажусь. Наотрез.

Пушков-Рыльцев кивнул и развел руками.

- Тогда, - печально произнес он, - наш боевой листок придется продать. Голованову. Эта сволочь тут же отвалит огромные деньги. И вольет журнал в корпорацию «Двоюродный брат». Будете брать интервью у «Соседей», вошедших в топ-сто. Уверяю тебя, Савелий: при новых хозяевах ты не продержишься и года. Потому что писать про настоящих людей - это одно, а писать про олигофренов, которые дерутся сковородками, женятся и разводятся раз в неделю, - совсем другое.

Савелию стало страшно. Он представил себя автором статьи о семействе Валяевых и вздохнул:

- В общем, это ультиматум.

- Вся жизнь состоит из ультиматумов, - сухо ответил старик, отъехал на два метра, изучил Савелия с ног до головы и театрально провозгласил: - Шеф-редактор Савелий Герц! Звучит. Ты будешь хорошо смотреться в моем кабинете.

- Мне не до шуток.

Пушков-Рыльцев сверкнул глазами:

- Мне тоже. Слушай сюда, парень. Слушай очень внимательно. Ежемесячник «Самый-Самый» кормит тридцать человек. Я бы хотел, чтобы после моего ухода журнал продолжал существовать. И обеспечивать людей работой, деньгами и статусом. Что и как будет здесь после меня - мне не важно. Главное - чтобы дело двигалось. Именно поэтому я делаю предложение тебе, а не Пружинову. Хотя этот жук, как ты сам заметил, спит и видит себя в моем кресле. - Пушков-Рыльцев указал подбородком на дверь, давая понять, что речь идет не об инвалидном кресле, а именно о кресле босса. - Но Пружинов будет разочарован. Новым шефом станешь ты, Савелий. Ты спокойный, умный и лояльный малый, ты будешь твердой рукой крутить штурвал и прокладывать курс.

- А если не потяну?

- Потянешь, - небрежно ответил шеф. - Повторяю: главное - решиться, а потом само пойдет. Не забудь, вас же будет двое. Ты и Варвара. Муж и жена.

- Я не женат.

- Так женись, черт возьми!

- Я не умею руководить, - твердо заявил Савелий. - Требовать, подчинять, насаждать дисциплину - это не мое. Я не лидер от природы.

- В задницу природу! - прорычал Пушков-Рыльцев. - Думаешь, я - лидер? Если бы пятьдесят лет назад мне сказали, что я буду управлять собственным журналом, я бы даже не понял такой глупой шутки. Я еще меньший лидер, чем ты. А вот приперло - и пришлось лидировать. Я обещал, что мы вернемся к разговору о том, для чего нас создал Бог. Скажи, тебе понравился Муса, мой гость?

- Муса как Муса, - ответил Савелий.

Старик кивнул и понизил голос:

- Бог создал Мусу убийцей. Настоящим. Я видел его в деле. Не один раз. Однажды мы вдвоем отстали от отряда и вышли на китайский пикет. Я не успел затвор передернуть, как он положил троих и за четвертым погнался... А сейчас у него - бизнес, офис, секретарша и прочее. Деньги делает! Хотя рожден для того, чтобы сражаться. Савелий, не пускай слюни. Бери журнал и занимайся.

- Дайте время подумать.

- Даю, - мгновенно ответил старик. - До утра. И не забудь, я предлагаю тебе не только достойное дело, но и достойный доход. Ты сейчас на шестьдесят третьем?

- На шестьдесят девятом.

- Что же, через год переберешься повыше. Куда-нибудь на восемьдесят второй. Если, конечно, эта зеленая гадость не сгниет и людям не будет наплевать, на каком этаже жить...

- Думаете, она сгниет?

Шеф-редактор погладил подлокотники и помрачнел.

- А ты не веришь?

- Не знаю, - искренне ответил Савелий. - Как-то не думал об этом.

- А ты подумай. - Пушков-Рыльцев подмигнул. - И главное, верь. Чем больше нас будет верить - тем скорее наступит великий день. Правда, если он наступит - нам мало не покажется... Кстати, с Варварой я сам поговорю. Будете рулить вдвоем. Муж с женой, оба - журналисты, управляют собственным ежемесячником - это прекрасно!

Варвара, разумеется, запрыгает от счастья, подумал Савелий.

Старик меж тем внимательно следил за его лицом. Помедлил, затем начал говорить, тихо, почти стеснительно:

- Журнал - это все, что у меня есть. Было многое, но остался только журнал. Я хочу, чтобы он меня пережил. Мне не нужно, чтобы после моего ухода люди сказали: «Вот, был Пушков-Рыльцев - был журнал, нет Пушкова-Рыльцева - и журнала нет». Мне, дорогой Савелий, хочется, чтобы люди сказали: «Ого! Пушков-Рыльцев давно в могиле, а журнал его процветает!» Вот о чем я мечтаю, Савелий. Разумеется, у нас с тобой будет время для того, чтобы передать дела... Месяц или два я буду все время рядом. Помогать и подсказывать. Потом двинешь самостоятельно. Мы с тобой очень разные. Я - инакомыслящий, ты - лояльный. Но так даже лучше. Кое-кто, - старик состроил свою фирменную презрительную гримасу, - будет очень рад, что я ушел на покой и во главе журнала стоит мирный законопослушный гражданин... Только, парень, не будь слишком мирным и законопослушным.

- Это как? - спросил Савелий. - Как отличить просто законопослушного человека от слишком законопослушного?

- Сам поймешь, - отмахнулся старик. - А теперь иди. Только перед уходом пошарь в том шкафу, рядом с энциклопедиями... Там есть бутылки, одна полная, другая наполовину пустая - тащи сюда обе. Я сегодня ночью пить буду. Один. Любишь пить один?

- Нет.

- Ну и дурак.

Солженицын все кутался в свой лагерный бушлат, грозил пальцем из угла.

- Погоди, - сказал старик, когда Cавелий стоял в дверях. - А ты чего такой напуганный?

- А какой я должен быть? После услышанного?

- Эх ты, - снисходительно прохрипел Пушков-Рыльцев. - Веселись, дурак. Риск, ответственность, нагрузка - это и есть счастье! Если тебе доверяют - наслаждайся. Возглавить большое дело - все равно что невинность потерять. Такое бывает только один раз. И запоминается навсегда... Тебе, малый, надо не вздыхать и ужасаться, а праздновать. Понял?

- Да.

- Иди.

«Хорошо ему, столетнему и безногому, учить меня жизни», - раздраженно думал Герц, спускаясь в гараж.

Однако по мере продвижения лифта и изменения порядка цифр на экране - шестидесятый уровень, пятидесятый, сороковой - Савелий понемногу укрепился в мысли, что старик прав.

«Действительно, чего бояться? Подумаешь, журнал. Это же не оборонный завод. И кстати, перемены в судьбе давно назревали. Если откровенно, я сам их желал. При всей моей нелюбви к переменам, при всем стремлении к упорядоченности и стабильности я давно нуждался в новом и большем. Как пел тот странный музыкант сто лет назад? «Сны о чем-то большем»? Бывает, противишься чему-то большему, а оно само стучится в дверь.

Женюсь, да. Стану шефом. Настоящим журнальным боссом. Поселюсь на восьмидесятых, где солнце бывает минимум полдня в день. Я не карьерист - и не лез к новому и большему. Не карабкался, стиснув зубы, по чужим головам. Все произошло своим чередом. Значит, так тому и быть. Евграфыч, дьявол ветхий, все-таки мудр. Он титан, фигура, он во всем прав. Власть и влияние опасно вручать авантюристам с пылающим взором. Власть и влияние должны находиться в руках у трезвых рассудительных Савелиев».

Он вышел из лифта, лелея в себе новые ощущения. Как будто вдруг стал шире в плечах. И обоняние обострилось, и слух. Старая жизнь осталась в прошлом, впереди сверкала новая.

В огромном зале гаража было шумно, из широкого китайского «Майбаха» выгружалась, хохоча, группа раскрашенной молодежи - видимо, приехали из дансинга, чтобы продолжить активный отдых у кого-то в квартире. Динамики лимузина исторгали нечто дикое, будто целая армия шаманов молотила в бубны, упившись секретного шаманского зелья. Пританцовывающие девочки - блудливые мордашки, задорно торчащие сиськи из высококачественного вспененного силикона - увидели журналиста, издали мелодичные возгласы, помахали - присоединяйся, мол, дядя, у нас весело, смотри, какие мы открытые для всего нового и большего; гляди, какие у нас попки упругие, какие наши мальчики мускулистые; нам хорошо, пусть и тебе будет хорошо.

Савелий сурово улыбнулся и двинулся к своей машине. Надо сказать, ребята подозрительно благодушны и раскованны. Не иначе, мякоти обожрались. Нынешняя молодежь все-таки очень неосторожна, тут повсюду объективы...

«Праздник - праздником, журнал - журналом, но осторожность необходима», - сказал себе Савелий, вспоминая адрес Гоши Дегтя и настраивая автопилот.

Он давным-давно не был в гостях у старого товарища. Гоша жил далеко, практически на окраине, в районе с дурной репутацией, в старой башне для низкооплачиваемой интеллигенции. Визит к Гоше обещал угрозу личному психологическому комфорту. Лучше не ехать в сомнительное место на дорогой машине, а вызвать такси - и не автомат, а с живым водителем; очень дорого, зато безопасно.

«Ладно, - подумал Герц, - рискнем. Я шеф-редактор популярного журнала, зачем мне кого-то опасаться? Пусть теперь меня опасаются. Я теперь, если захочу, любую сволочь пропечатаю, тиражом в сто пятьдесят тысяч, с цветными фотографиями. В порошок сотру. Мой журнал называется «Самый-Самый», ясно? Вон, девки маются от безделья и здоровья юного - сейчас поманю пальцем, и любая все сделает, лишь бы ее портрет в моем журнале появился...»

Он вздохнул и тронул машину с места. «Зачем мне девки. У меня есть женщина, и я ее люблю».