Лишняя

По идее он должен был соблазнить Дженни в интимном плане — пикантными комплиментами осыпать, гребаным романтиком притвориться, напоить, в конце концов. Да что угодно. Лишь бы она ему на шею кидалась при Айрин, желала его. Точнее, того, кем он хочет себя выставить.

Но Тэхен забил на этот мерзкий план. Забил ещё тогда, когда она села за барной стойкой и заказала себе сок. А может, забил, когда вообще приглашал ее в клуб, понимал, что не может так поступить с ней. С кем угодно, только не с ней. Или ещё раньше — забил, когда Чимин только-только озвучил новую затею.

Забил, чёрт возьми, до тех пор, пока чертова Айрин не спровоцировала его, вызвав в нем гнев своими насмешками и высокомерием.

Тэхен губы до крови покусывает и осторожно бутылку воды протягивает девушке, которая сидела на скамейке и вытирала следы от слез и затекшую тушь.

— Не нужно, — проговаривает Дженни поникшим голосом, уже не хотя воду, которую Тэхен без конца ей даёт, чтобы она успокоилась. Но ничего так и не помогает ей унять некую дрожь в теле и в голосе, пусть и плакать она уже перестала минут так девять назад, после того, как Тэхен вывел ее не свежий воздух у клуба. Не дал ей сбежать в таком состоянии, на такой хуевой ноте.
— П-почему ты это сделал? — все же решается она спросить, так и не смотря даже в его сторону. На краю скамейки сидит, все сильнее и сильнее отодвигаясь от него — ещё немного, и она на землю грохнется. И Тэхену от этого паршиво.

А ещё он не знает, что сделать, как помочь, потому что впервые такую реакцию получает после поцелуя.

Неужели так отвратителен ей? Слишком груб был в порыве злости на Айрин?

— Я не знаю, что на меня нашло. Просто… алкоголь, наверное, слишком крепкий был, что даже от одной порции разнесло. Да и злость на Айрин… — жалко пытается он оправдаться и контролирует желание дать себе пощечину. Дженни не заслуживает лжи, хотя бы сейчас. Но он все равно врёт, ни к селу, ни к городу ебаный алкоголь сует, от которого он даже спустя четыре бокала не пьянеет сильно. Успокаивает только одно — он второе оправдание не соврал.

Он был зол на Айрин. Сильно.

Но это оправдание ничуть саму Дженни не успокаивает, а наоборот, добавляет желание убежать от этого парня подальше.

— Был зол на Айрин?.. — коротко смотрит она на него, и блять-блять-блять, лучше бы она и дальше продолжала игнорировать его. Потому что эти ее красные от рыданий глаза, полные разочарования, обиды, страха, так мучительны для Тэхена.
Дженни выть от недомогания и несправедливости хочет. Он отвратительно ласкал ее ногу, задирая края платья. До ноющей даже сейчас боли кусал ее губы, прижимая к чертовой стене в полумрачном коридоре, язык просовывал в рот, хозяйничал там, совершенно несмотря на ее сопротивление. И почему? Потому что был, блять, зол на то, что ее старшая сестра нашла себе нового парня?
—…Я же просила тебя не пьянеть, — это единственное, что она может выдавить из себя, хотя на языке столько слов вертятся насчет его чувств к Айрин. И Тэхен это понимает, знает, каким козлом она сейчас считает его. И поэтому не может ничего в ответ сказать, лишь дышит полной грудью и откидывается на скамейку, смотря в звёздное небо.

Между ними наступает напряжённая тишина, которая прерывается шумом ночного города и музыкой, которая тихим басом доходит до них из проклятого клуба вдалеке. И Дженни не понимает, почему не уходит, не убегает от этого мерзавца, а лишь сидит глупо на одном краю скамейки, пока он на другом краю с бутылкой воды в руках.

Наверное, Дженни знает, что у него в голове вопросов столько же, сколько у нее проклятий в его адрес.
Но он, судя по всему, никогда их не озвучит, как и она. И поэтому, хочет бы она уже встать с места на ватных ногах, чтобы поймать себе такси, напоследок говоря ему, что репетиторство завтра тоже отменяется, как он наконец подаёт голос:

— А у тебя был парень? — решает зайти он издалека, и сам не понимая, что именно его тревожит.

Просто поведение Дженни… ну, мягко говоря, странное. Чёрт, ну не должны нормальные люди впасть в истерику после короткого поцелуя, пусть и не добровольного. А ещё совершенно не должны шарахаться от мелких касаний, и не всегда интимных, а банальных, бытовых.

— То есть, ты целовалась до этого? — уточняет он вопрос, чтобы Дженни поняла его правильно. Быть может, Тэхен просто себе накручивает? Она одна из тех девушек с завышенными ценностями, а-ля «это мой первый поцелуй, и он должен был достаться лишь моему мужу»? А касания… ну брезгливая она слишком, вот и все.

Тэхен надеется на это. Из всех тех ужасных догадок, которые его посещают временами, это самый невинный и безобидный вариант.

— У меня был парень и я целовалась, — отвечает она честно, нервно перебирая руками подол своего платья. Понимает прекрасно, что не обязана унять его любопытство. Но почему-то все ещё не уходит.

— А почему ты тогда ведёшь себя… так? И не только сейчас, а постоянно, — не знает он, какие слова подобрать, чтобы описать ее поведение. И всеми фибрами души надеется, что сейчас она в ответ скажет, ну, допустим, что он просто неприятен ей.

Странно на такое надеяться, тем более Тэхену.

Но он реально предпочел бы услышать даже это, лишь бы не то, что гложет глубину его сознания.

А Дженни помалкивает. Так мучительно молчит, давая сознанию Тэхена по-новому разыграться. Он нервно пальцами по коленям стучит и, не выдержав эту странную, давящую тишину, смотрит на Дженни.

Она сидит, свои губы кусая и перебирая края платья дрожащими пальцами. Полной грудью вздыхает и черные от размазанной косметики глаза прикрывает, будто морально успокаивая себя.

— У меня был только один парень, Минхо, — наконец подаёт она голос, а Тэхен на скамейке выпрямляется, не понимая, почему она решила сказать именно это в ответ на его вопрос. — Мне тогда было семнадцать, как и ему. Он так забавно ухаживал за мной, бегал все время, в общем, создавал впечатление доброго и романтичного парня, — Тэхен все больше и больше напрягается, то ли от того, что Дженни все это говорит с натянутой, грустной улыбкой, но при этом с некими тревожными глазами; то ли от того, что она говорит блять в прошлом времени. И отнюдь не только из-за того, что былое вспоминает.
— Мы часто веселились, что в общественных местах, что в домах друг друга. Ну, смотрели фильмы там, болтали по душам. А еще любили играть в разные настольные игры. Вот поэтому и я… — Дженни на одном дыхании рассказывает все, будто если замедлится, то заплачет, но все равно на последнем предложении осекается. — Не заподозрила ничего странного и согласилась придти к нему в тот день.

Нет.

Черт возьми, нет! Тэхен не хочет дослушать.
Впервые, блять, не хочет оказаться правым в своих догадок.

— Мы просто смотрели фильм и ели чипсы, как и всегда. Но потом я ощутила его руку на ноге, бедрах… Я не была готова и просила его остановиться, но… — она уже на шепот переходит, будто боится, что ее услышат, и себя за подрагивающие плечи обнимает. Ощущает, как ком подступает к горлу, а глаза снова увлажняются от мучительных воспоминаний, которыми она, как дура, решила поделиться ни с кем иным, как с Ким Тэхеном.

А Тэхён рычит. Буквально.

— Твою мать! — он матерится громко и резко с места встает, начиная ходить туда-сюда. Пальцами в волосы зарывается и ощущает спектр эмоций — в первую очередь, дикое желание оказаться там, оттолкнуть мерзавца и защитить ее. Уберечь, чтобы она не пережила этот ад и последующие годы не жила в другом аду, шарахаясь от любой близости с любым.

— У него были отвратительные губы, мерзкие касания и грубые руки. Он раньше говорил, что ненавидит маты, но тогда шептал мне разные гадости, — Дженни не обращает внимание на реакцию Тэхёна, а продолжает рассказывать, уже плакать начиная от того, что эти «будь послушной, гребаная стерва, сама ведь пришла ко мне» по сей день звучат в ее мыслях, снах, везде. Она хочет рассказать. Хоть с кем-то поделиться этим ужасом. — Только в последний момент я смогла выбраться, ударив его по голове лампой, — но это не успокаивает ее ни капли, ведь она успела услышать, увидеть, ощутить все те мерзости до этого.

Тэхён облегчается от того, что подонок не довел дело до конца, но он тоже ни капли не успокаивается. Перестает шагать по кругу нервно и перед ней замирает, глядя на то, как она себя за плечики обнимает, пока по ее щекам катятся слезы.

— Дженни, черт, — он не знает, как реагировать, как облегчить ее проблемы и успокоить. Шаг вперед делает и хочет прикоснуться к плечу, как тогда, к себе прижать, чтобы защиту ощутила, но она не позволяет. Моментально назад, к скамейке спиной прижимается и поднимает на него запуганные глаза.

И страх на этот раз был не сколько из-за воспоминаний о том дне много лет назад по отношению к Минхо, столько из-за воспоминаний о происшествии в клубе двадцать минут назад по отношению к Тэхену.

И Тэхен дышать от этого порыва перестает. Его рука, потянувшаяся к ней висит несколько секунд в воздухе, а потом он резко чертыхается и проводит ею по своим волосам, отходя от девушки.

Подонком себя ощущает.

И Айрин тоже.

— Твоя сестра… знает? — не понятно, почему спрашивает, снова блять Айрин сует даже в такой момент. Просто в голове Тэхёна не укладывается то, насколько низко любимая девушка может пасть. Как она там сказала? «Этой брезгливой выскочке все еще неприятна твоя близость»? Должна ли родная сестра так обесценить такие глобальные проблемы и травмы? Подтолкнуть Тэхёна на тот грёбаный поступок, сыпать Дженни соль на рану?

Тэхён понимает, что большая часть вины лежит именно на нем и на его чрезмерной эгоистичности и самодовольности: не бегут же другие люди насильно целовать и лапать тех, кому они, по словам левых, «неприятны», с целью доказать обратное. А еще Тэхён понимает, что он, блять, последний человек на земле, который имеет право возмущаться на ненависть между Айрин и Дженни, хотя бы если учесть, что он только недавно радовался этому и воспользовался. Но все равно…

Это слишком. Слишком, черт возьми, для Айрин и него.

А Дженни в его напряженную спину смотрит — он обернулся, отошел, непонятно — то ли от стыда, то ли от понимания того, что его поддержка на данный момент ей противна.

Но даже несмотря на все негативные эмоции и мысли в его адрес он… единственный.

— Никто об этом не знал: ни Айрин, ни даже мои родители. Ты первый, — Дженни не знает, почему его вдруг интересует осведомленность сестры, и, тем более не знает, почему спустя столько годов молчания решила именно с этим придурком поделиться. О том кошмаре никто не знал — Дженни в тот период заперлась в себе, винила себя за то, что сама к Минхо пошла, стыдилась и боялась. Парня боялась, его ярости за удар по голове, думала, что он на нее заявление напишет. И, видимо, он того же боялся, раз после недели прогула в школе, забрал документы и навсегда исчез из ее жизни. Родители, конечно, заметили, что душевное состояние младшей дочери резко ухудшилось, по психологом ее таскали, но думали, что это только лишь из-за того, что у нее было болезненное расставание со своим парнем, который бросил ее и переехал из города.

Психологи ей немного помогли, пусть и знали ситуацию поверхностно. Ключевое слово «немного» и «поверхностно». Дженни, конечно, старалась жить так, как будто того дня три года назад не было. Утонула в своих книгах, на более мрачные жанры потянуло, дергалась от любых касаний противоположного пола, помимо отца, но все равно старалась. Привыкла.

Так какого черта, спрашивается, она сейчас ворошит прошлое рядом с Ким Тэхёном?

Неужели жила иллюзиями и так и не привыкла?
Или привыкла, просто Тэхён в ее душе копается, вынуждает вспоминать и соль на раны сыпет?
Да еще и первый, кто интересуется лично у нее причиной ее поведения, а не смеется за спиной со своими приятелями, называя ее «пугливой, высокомерной целкой».

Хотя не исключено, что он не делал этого. И Дженни не обижается, нет, она привыкла — даже сестра таковой ее считает.

В конце концов, Дженни сама в свое время промолчала про Минхо и выбрала страдать одной от известной только ей правды.

Точнее, ей и Минхо.

И теперь Тэхёну.

Но Тэхён вовсе не рад, что удостоился чести присоединиться в такого рода трио. Теперь чувства меняют направление на недомогание. Сильное, яростное.

— В смысле, блять, никто не знает?! — поворачивается он к ней, не выдержав столько аморальности в одном рассказе этой девушки. Не верится. Ему до сих пор не верится, что она прошла через все это, и мало того, умолчала.
— Дженни, только не говори, что тот мерзавец не понес ответственность! — он говорит уже с повышенным тоном, но все еще не подходит и старается держать самообладание, чтобы не пугать ее.

Она сейчас хрупкая.

До тошноты и головокружения хрупкая, до желания нежно обнять и шептать утешительные слова беспомощная.

Эти подрагивающие плечи, все еще влажные от слез щеки и печальные глаза, смотрящиеся еще больше благодаря черной, размазанной косметики.

Это край. Грёбаный край для Тэхён, самое дно, раз он посмел втянуть эту девушку в свои грязные игры, снова оставил трещину в ее сердце.

Терзал эти чувствительные губы и против воли ласкал ее ноги, и все из-за злости, блять, на другую, на ее сестру, словно последний мерзавец на планете.

— Ну, в мире много людей, совершивших преступления сто раз хуже, но не понесших ответственность, — а Дженни лишь плечами пожимает, устало поднимая уголки губ и реально теперь никакое желание не имея даже видеть Минхо, не то, чтобы разбираться с его наказанием. Но она надеется, что он сейчас страдает, и уж тем более, ни с кем другим не встречается. Он не достоин отношений и спокойной жизни. — А Минхо просто был придурком, думающим, что ему всё дозволено. Таких много.

«Ты, к примеру» — с трудом держится, чтобы сказать это, но Тэхён и так прекрасно понимает ее намек.

Понимает, что он реально не имеет право злиться на этого Минхо, после недавнего.

Конечно, тот поцелуй в клубе, продливший не более минуты даже близко не сравнится с грязным поступком ее гребаного, бывшего парня, что физически, что эмоционально. Но все равно…

— Я домой хочу, давай перестанем обсуждать прошлое, — просит Дженни, разрушая неловкое молчание после своего упрека в его адрес. Со скамейки поднимается, вытирая щеки, замерзшие из-за влажности в прохладную ночь. И такую внезапную легкость ощущает.

Все давило на нее, вот она и не выдержала и душу Тэхёну излила. Будет ли он сегодня не спать, раздумывая ее прошлое; будет ли страдать, жалеть ее; пойдет ли к своим приятелям с рассказами и насмешками над ней — ей плевать. Она лишь свободу и пустоту ощущает сейчас, очень сильно хочет плюхнуться в свою мягкую кровать после горячего душа.

Смыть с себя его касания и поцелуи не от чувств, а от алкоголя и злости на Айрин.

— Я подвезу тебя, — говорит Тэхён твердо, на замок закрывает все мучающие вопросы о Минхо и злость с недомоганием. Слушается ее просьбу перестать сейчас обсуждать это — она и так слишком много ему рассказала сегодня.

— Ты же выпил, — напоминает Дженни его оправдание того непонятного поцелуя и мимо проходит, чтобы такси поймать. Она бы не поехала с ним даже с наличием его «трезвости».

И Тэхён выть от раздражения уже готов, ударить эту твердую скамейку что есть сил.

Какой же он лживый, эгоистичный ублюдок. Дженни ходячее напоминание этого.

— Занятия завтра… еще в силе? — выходит так жалко и тихо, что он самому себя удивляется. Ей в спину смотрит, губы покусывает и надеется непонятно на что.

Хочет продолжить уроки, и не из-за того, чтобы свой ебаный план закончить — плевать он на это хотел теперь.

Он не хочет терять доверие и близость этой хрупкой девушки, пусть и изначально добился этого путем лжи.

Почему? Он и сам не знает.

Просто до боли в груди не способен оставить ее.

А Дженни свои шаги останавливает и удивляется от такого тона его голоса и вопроса. Запинается, и неуверенно к нему оборачивается, нахмурив брови.

— Небольшой перерыв нам не помешает. Хотя бы завтра.

***

Голова Чонгука, кажется, отключилась на сегодня. Он весь вечер будто со стороны наблюдает, не принимает участие в событии, даже сейчас, когда подрагивающими от нервов пальцами засовывает ключи в дверь своей квартиры.
Открывает путь Лисе, которая на ватных ногах проходит внутрь впереди него.

Это безумие. Конечно, она и раньше была в его доме, но в прошлые разы рядом с ней был Чимин и минимум ещё двое-трое людей из их компании. А сейчас одна, посреди ночи, до утра.

Но что Чонгук мог сделать?

В тот момент, когда она сидела сзади, прижавшись к нему, чтобы не упасть с его мотоцикла, он спросил:

— Куда тебе? — громко, чтобы ночной ветер, шум от машин и ее бесконечные, тихие рыдания не мешали ей услышать.
— Где ты живёшь? — и только теперь задумывается, что всё-таки даже не помнит, где она живёт.

— Отвези меня хоть куда-нибудь. Мне некуда пойти, я живу у Чимина и не хочу туда.

Это пиздец — думает он, стоя сейчас в прихожей и наблюдая за тем, как Лиса по пути снимает свои высокие каблуки и шагает в сторону его гостиной.

Почему он вообще согласился увезти ее из клуба? Почему в свою квартиры привез переночевать?

Почему она, чёрт возьми, живёт с Пак Чимином?

Правильно ли это — целиком и полностью зависеть от такого не надежного мудака, как Чимин? Что душевно, что материально.

Чонгук старается расслабиться. Полной грудью вздыхает, по пути убирает ее тонкие туфли посреди прихожей на полку, и шагает за Лисой. Его квартира — типичная студия, немного больших размеров и в серо-белых тонах.

И стены квартиры смотрятся ещё больше, ощущается ещё холоднее в связи с тем, что мебели, декоративные элементы, да и прочие бонусы для уюта практически отсутствуют. Из-за этого вся компания шутила над Чонгуком, мол, «в твоем доме вечный ремонт что ли?», но ему было более чем достаточно комфортно жить в такой обстановке.

И, как ни странно, Лисе сейчас тоже спокойно. После стен с бесконечными картинами, освещенные неоном, и громкой музыки в клубе, тихая, полупустая и чистая обстановка в доме Чонгука действует для нее как бальзам на душу.

 — Можно мне в душ? — спрашивает она, наконец молчание нарушает и оборачивается к человеку, у которого она сегодня вынуждена переночевать.

А ещё она вынуждена принять у него душ, чтобы этот размазанный макияж перестал уже беспокоить ее, чтобы голова перестала блять так сильно ныть от рыданий в клубе и всю дорогу на мотоцикле. И Лисе сейчас даже представить страшно, как она выглядит внешне на глазах Чонгука. Наверное, лицо опухло и вся в красках.

Хотя… плевать. Вот честное слово Лисе сейчас глубоко плевать на то, какой он видит ее. На всё и всех плевать, она лишь хочет принять душ.

— Вон та дверь ведёт в ванную, — а Чонгук в сторону кивает, прекрасно понимая ее желание искупаться первым делом. А ещё, впервые так неуютно себя чувствует в своем доме. Понимает ведь до конца, что он с какого-то черта умудрился привезти любимую девушку к себе, и что сейчас она пойдет купаться в его ванной.
— Я могу принести тебе свою одежду, если тебе некомфортно в своей, — откидывает он взглядом ее мини-платье с разными блестящками и украшениями, с которыми спать, да и ходить в целом, будет жуть как неудобно.

— Эм… пожалуйста? — неловко просит она, соглашается и взгляд отводит.

Презирает это чёртово платье, разорвать пополам хочет. Она никогда не любила такую кричащую, разукрашенную, обтягивающую и неудобную одежду, но носила ее чаще всего, потому что Чимин любил.
А ещё ненавидит себя. Она беспомощная. Этому Чонгуку проблемы доставляет от того, что ей даже пойти некуда

***

Чонгук откидывает голову на спинку белоснежного дивана и пялится в потолок, пока в ванной слышатся звуки воды.
Пальцами по черным джинсам барабанит и в который раз за вечер шумно выдыхает. Все ещё как в большом бреду находится и хочет, чёрт возьми, пиздец как хочет не потерять разум от представлений о том, как Лиса сейчас стоит под душем, пока капли стекают по ее оголенному, худому и соблазнительному телу вперемешку с шампунем и гелем.

Уймись, блять, Чонгук, возьми себя в руки.

Она, хоть и зла, но все ещё Чимину принадлежит.

А ещё пришла сюда явно не для того чтобы ты ее в своих грязных, тайных мыслях представлял.

Слышится звук открывающейся двери ванной и до Чонгука только сейчас доходит, что он настолько увлекся мыслями, что даже не услышал, как кран уже давно выключился. Открыв глаза и подняв голову, Чонгук видит Лису. В одной лишь своей футболке серо-зеленого цвета.

Кажется, что платье было лучшим вариантом, чем этот прикид, но Лисе сейчас гораздо комфортно. Да и футболка Чонгука огромная для нее благодаря тому, что он оверсайз вещи любит в основном, да и накачанный слишком.

Так что да, Лисе более чем комфортно находиться рядом с Чонгуком в одной его футболке. Штаны, что он дал, были слишком большими для ее тонких ног и талии, вот она и оставила их в ванной комнате.

А Чонгуку вовсе не комфортно. Он никак не может взгляд с нее отвести, ощущает, что медленно с ума сходит, и не сколько из-за вида ее шикарных ног, столько от осознания того, что на ней сейчас всего лишь его футболка. Любимая, между прочим.

Думал ли он ещё утром, что ночью Лиса будет ошиваться в его доме в таком прикиде? Наверное, даже в самом похотливом воображении представлять не мог.

Так, стоп.

— Тебе что-нибудь нужно? — выходит слишком хрипло и нервно. Он просто хочет уже оставить ее одну, тем более, недавно ей гостевую комнату для ночевки уже показал.

Хочет уйти от нее, от греха подальше, должен. В комнате нахрен запереться.

— А у тебя есть алкоголь? — этот вопрос сначала выбивает его из колеи. Лиса ресницами хлопает, губы задумчиво кусает и смотрит на него выжидающе.

Купание ей не помогло облегчить душевные терзания. Теперь просто хочется напиться.

— В том шкафу должен быть, — кивает Чонгук после секунд раздумий в сторон шкафа у телевизора, всё-таки не видя в желании Лисы ничего зазорного. И хочет бы встать, чтобы все достать для своей гостье, как она сама босыми ногами шлепает по паркету и подходит к указанной месте. Стеклянную дверцу открывает, наклоняется, а Чонгук сглатывает слишком шумно.

Ему ахуенная картина открывается в виде ее бедер и края черных трусиков.

Чёрт побери, нужно было отвезти ее в отель или к подруге какой-нибудь.

Но откуда Чонгуку было знать, что он будет думать и реагировать, как малолетний девственник с бушующими гормонами, и что даже образ Пак Чимина и ее расстроенное состояние не сможет ограничить его воображения?

Чонгук себя полным мудаком ощущает.

Но взгляд от Лисы не отводит.

Продолжает внимательно следить за тем, как она какую-то попавшую под руку бутылку виски достает из его коллекции и к кухне направляется. Ищет некоторое время стаканы, бурча что-то себе под нос, но не находя и забив, обратно к нему направляется.

Лиса ведёт себя слишком смело и нагло, особенно если учесть, что находится в доме никого иного, как Чонгука, с которым она ещё утром болтать без неловкости не могла. Но ей плевать. Так сильно на все сейчас плевать, она будто эмоционально выгорела. Внутри лишь горит пожар от воспоминаний про Чимина.

И Чонгуку на неожиданную смелость своей гости плевать. Он лишь задумчиво брови хмурит и наблюдает за тем, как по пути она открывает бутылку с виски и, плюхаясь напротив него на диван, из горла выпивает.

В здравом уме он бы не мешал расстроенной по своему парню девушке напиться. Оставил бы ее одну со своими личными терзаниями и мыслями, пошел бы спать. Тем более, они же даже друзьями не являются.

Она лишь по счастливой для него случайности оказалась в его доме, и то, на одну ночь.

Но сегодня никто не находится в здравом уме, и поэтому Чонгук забивает на то, что правильно, а что нет, и не уходит.

И более того, вперёд немного наклоняется и задумчиво спрашивает:

— Почему ты живёшь у Чимина?

Пиздецки странный и неожиданный вопрос, но он все ещё весь вечер голову Чонгука морочит, с тех ее слов:

«Отвези меня хоть куда-нибудь. Мне некуда пойти, я живу у Чимина и не хочу туда».

Почему ей некуда пойти? С родителями-то понятно, они из Тайланда. Но она же вроде жила как-то где-то до отношений с Чимином?

Если Чонгуку память не подводит, квартиру роскошную снимала вместе с подругой.

Да, быть может, он накручивает себя, и Лиса лишь романтики и близости ради к своему любимому переехала, с корнями отвернувшись от самостоятельной недвижимости.

Но нет, чёрт возьми, что-то тут не так.
Дело не столько в словах, сколько в интонации.

И Чонгук в своих переживаниях убеждается, когда Лиса от его вопрос поперхивается спиртным, а потом усмехается грустно.

— Говорю же, что некуда пойти. Вот и живу у него.

Эти слова вынуждают его широко глаза от удивления распахнуть.

Что, чёрт возьми, это значит? Она уже опьянела от нескольких глотков?

— Студентке одного из престижных университетов в стране некуда пойти? — спрашивает он иронично, голову выжидающе склоняет и не желает верить в этот бред. Реально ведь, что каждый второй богатый хочет, но не может поступить туда, не говоря уж про обычных, а тут студентка во плоти перед ним сидит и говорит о том, что ей некуда пойти.

— Ну, когда я поступала, моего отца-наркодиллера не садили в тюрьму, — бурчит она тихо под свой нос и делает ещё глоток спиртного, вспоминая, что только год назад жила в роскоши и бед не знала. Бед в лице банкротства, печали семьи от неожиданных грязных подробностей про главу, ежедневных звонков матери с криками и мольбами бросить университет и вернуться обратно в Тайланд. Ибо они не могут прикрыть ее расходы в другой стране.

Вот и Чимин предложил ей у себя пожить, пока заработок и приличный дом не найдет.

Или пока университет своей мечты не окончит, а уж потом к семье вернётся.

Но Лиса, конечно, жила глупыми мечтами о третьем выходе: они с Чимин в конце поженятся и будут жить вместе долго и счастливо.

А Чонгук еле ее слова из-за шёпота разбирает, но когда делает это, из реальности будто выпадает. И первая мысль: как долго, чёрт возьми? Как долго он не замечал все это?

До сих пор думал, что она в своей роскошной квартире живет, общаясь со своей милой семьёй из Тайланда, и даже не предполагал, что скрывается за ее вещами, уж слишком много в последнее время разбросанными по дому Чимина.

Отчитывал Тэхена за, что она имя сестры своей любимой девушки забыл, а сам не знал масштабные проблемы у Лисы. У своей любимой девушки.

Хотя… это не так уж и странно. Тэхена ничего не держит, а Чонгука от проявления хоть капли интереса к проблемам, настроению, жизни Лисы держит многолетняя дружба с Чимином и человеческая мораль.

Но он решил, что сегодня этот принцип на него не действует.

— Я знаю, что ты обо мне думаешь сейчас, — неожиданно снова подаёт голос, не успевает он задать гложущие вопросы и попросить подробности своей ситуации.

— Да ну? — Чонгук от такого смелого заявления осекается, брови выгибает и тянет немного даже насмешливо.

Вряд ли она знает и когда-либо узнает, что именно он думает о ней.

— Не боись, я не встречаюсь с твоим другом ради денег и крыши над головой, — усмехается она устало, привыкшая именно к такой реакции после своих рассказов.

Лиса, конечно, соврет, если скажет, что факт ее проживания у Чимина уже несколько месяцев вот ни капли не действует на их отношения. Действует, конечно же, мало того, что моральную привязанность прибавляет, так ещё и материальную добавляет.

Но это же не в силах самой Лисы. И не ее вина, все люди в какой-то степени эгоисты немного.

И Чонгук тоже это понимает, и именно поэтому зубы скрипит, раздражается от того, что она подумала, что у него такие низкие взгляды на ее ситуацию.

Он бы не усомнился в ней. И дело не только в том голом факте, что она с Чимином ещё до заварушки с отцом встречалась дохуя времени. А в том, что это Лиса.

Чонгук ничего про нее совершенно не знает, и особенно сильно убедился в этом сейчас, но он все равно будто ее как открытую книгу читает.

Она тупая. Без обид, но реально тупая, раз одержима от Чимина.

Но она не корыстная. Никогда не станет встречаться с парнем только ради денег.

— Так, давай перестанем обо мне, — предлагает Лиса, снова не давая Чонгуку возможность что-либо ответить — не хочет и дальше рыться в своих проблемах с другими. Неожиданно с места встаёт, очередной маленький глоток виски делает, и с бутылкой в руках к сидящему на диване Чонгуку шагает.
— Давай лучше поговорим про… — тянет с той же самой улыбкой не от души, с которой она весь вечер ходит, видимо, что горечь внутри от недавнего поступка любимого парня скрыть. — Это! — останавливается прямо перед ним и указывает на его рук. — Красиво, — завороженно на его татуировки смотрит, чуть наклоняясь, а Чонгук не понимает, что так сильно ее внимание привлекло. А ещё голову теряет, потому что она стоит перед ним непозволительно близко, наклоняется, наполняя его лёгкие ароматом мяты и диких цветов.

Аромат его, чёрт возьми, шампуня.
Аромат его духов, который пропитался в футболке, предательно спадающей сейчас с ее левого плеча.

Оголяя и доказывая его давние догадки о том, что она без лифчика — лямки не видно.

Отойди, Лиса, просто, блять, отойди — хочет он зашипеть от грешных мыслей от ее близости, но ни одна буква из груди не вырывается.

Он продолжает за ней наблюдать снизу-вверх, немного сжимая руки в кулак. Ждёт продолжения ее пьяного (?) порыва что-то сделать, сказать.

А она пьяна вообще? Не похожа, хоть и действия и слова очень странные.

Она, в принципе, странно ведёт себя сегодня. Когда Чонгук привез ее в дом, он думал, что она, как обычно, депрессивно рыдать будет, заперевшись в гостевой комнате с этой же бутылкой виски в руке.

Бутылка с виски у нее, по сути, и сейчас в руке, но она не плачет и не идёт в комнату. А к нему на колени, блять, оседает в следующее мгновение, видимо, чтобы окончательно добить его здравый смысл и логику.
Она пьяна. Определенно пьяна, иначе не сидела бы сейчас неуклюже поверх него, устраиваясь — одной рукой проклятую бутылку держит, немного проливая на его темные джинсы, а другой за его плечо хватается.

— Что ты, чёрт побери, творишь? — спрашивает он рвано, и зубы крепко сжимает от того, что она ёрзает в попытке найти удобное положение.

Это пиздец. Какой-то пиздец, от которого нужно убежать, с себя эту ненормальную скинуть — но он не бежит.

— Хочешь выпить? — спрашивает она как ни в чем не бывало, глоток делает и на него выжидающе смотрит. И он, блять, кивает, несмотря на всю аморальность ситуации.

Резко бутылку у нее забирает и залпом выпивает виски, чтобы освежиться, унять пожар внутри от того факта, что Лиса на нем сидит. Колени сгибает, пока футболка задирается, оголяя ее бедра; изящная рука все ещё на его плече находится, держится, чтобы равновесие сохранить.

— Клянусь, Лалиса, если сейчас не встанешь с меня, то… — тянет, когда кидает уже пустую бутылку куда-то в другой край дивана. Не понимает, каким образом угрожать ей.

… То… Что?

То я тебя скину на пол? Скажу Чимину? Отведу опять в душ, но уже в холодный, чтобы в себя пришла? Из дома вышвырну?

То я потеряю контроль и прижму тебя к себе? Поцелую грубо, показывая все свои желания? Сорву эту проклятую футболку и трахну до потери памяти? Прямо тут, на этом диване.

Но Лиса, к счастью, сама не даёт ему выбрать продолжение своей угрозы. Затыкает его рот своим пальчиком и улыбается, склоняя голову.

— Я передумала, давай лучше поговорим про это, — совершенно его игнорирует, какую-то свою бредовую беседу ведёт и пальцами по его пирсингу на нижней губе проходит. Ласкает завороженно его влажные от виски губы с пирсингом, пока Чонгук чувствует, что сходит с ума все больше.

Вдыхает шумно и безотрывно на ее лицо смотрит, сжав руки в кулак.

Чувствуя напряжение в штанах с каждой ее лаской.

— Что ты хочешь сделать? Ты же не пьяна, — выходит жалко, почти умоляюще, и в то же время раздражённо. Она не пьяна до того, чтобы не ведать свои выходки.

Она переносит алкоголь, тем более, недавняя бутылка с виски изначально была пуста даже больше половины.

— Я хочу лишь узнать, так ли это приятно… — кусает она свои губы и наконец на вопрос отвечает, поднимая взгляд на его горящие пламенем глаза.

Впервые она видит такую сильную эмоцию в лице этого странного парня, покрытого с ног до головы татуировками. И с пирсингом на губах. Да, Лиса всегда хотела прикоснуться к нему чисто из любопытства.

— Что?

— Изменять, — ответ его из колеи выбивает. Он чуть ли не поперхивается и уже глаза от шока расширяет. Это самый бредовый день в его жизни.
— Так ли приятно изменять, раз Чимин снова и снова это делает, — продолжает она, озвучивает свою безумную затею, неожиданно пришедшую к ней во время тихого рыдания под напором воды в ванной комнате Чон Чонгука.

Лучшего друга Пак Чимина, с которым она переспит сегодня.

Не назло, нет. У нее нет желания разрушать из дружбу и на завтра везде кричать об этом.

Просто хочет у себя в мыслях отомстить Чимину, хочет побыть в объятиях кого-то другого, забыться, ей это нужно.

— Ты спятила, — он не задает вопрос, а утверждает и хочет покончить с этим бредом. Выпрямляется и начинает ее отталкивать, чтобы она встала с него и спать, блять, пошла, но она упрямится. Его обратно на диван толкает ручками и плотнее оседлает.

— Ты же ничего не теряешь. Пожалуйста, побудь со мной в эту ночь. Обещаю, Чимин не узнает об этом, — просит она почти в его губы и даже не знает, что причина его отказа и злости не заключается в том, что Чимин может узнать.

А в том, что она упоминает, блять, все ещё упоминает Чимина без конца. Считает, что изменяет ему.

Чтобы изменить кому-то, нужно состоять с ним в отношениях. Означает ли это, что Лиса все ещё не намерена порвать с Чимином? Даже после недавнего...

Чонгуку такого не надо.

Он не хочет укрепить свои чувства к ней этой «изменой», а потом наблюдать через неделю, как она снова к его другу скачет и за руки ходит.

Это тошно. Это эгоистично. Аморально.

Чонгук берет свои слова обратно: Лиса корыстная. Хочет использовать на одну ночь друга своего парня-козла, и причем, не только друга, а того, кто влюблен в нее давно. Да, она об этом не знает — если бы знала, ни за что на свете не предложила бы, ведь сейчас она смелость черпает именно от того, что для него эта ночь тоже не будет ничего значить — но корыстности сей факт не уменьшает.

А ещё, Чонгук корыстный не менее: хочет ее. Хочет до боли в паху, до желания вырвать из ее похотливых губ громкие крики наслаждения. Хочет больше, чем не влезать в проблему. Хочет, мать его, девушку своего лучше друга, использует их ссору, чтобы стать с ней ближе.

Эгоисты. Они являются сейчас самыми большими эгоистами в мире.

— В конце концов, мы можем списать все на алкоголь… — продолжает она уговаривать его, шепчет соблазнительно и рукой его крепкую грудь в сквозь белоснежную футболку гладит.

И Чонгук посылает все на хер. Чимина, что ее не удержал; свою дружбу; ценности; мораль; логику.

Хватает ее за эту самую руку грубо, и к себе ближе тянет, впиваясь в ее губы жарким поцелуем. Она ахает от неожиданности поворота его настроя, но тем не менее, отвечает охотно. Ощущает холод пирсинга на губе и пальцами в его растрёпанные волосы зарывается, пытаясь подстроиться под его манеру поцелуя.

Несдержанный, страстный, горячий, нежный и грубый — у нее сумбурно получается описать этот поцелуй, но она знает одно: противоположность Чимину.

Поцелуи с любимым парнем уже не имеют определенного вкуса и трепета, он целует ее без эмоций. А тут целый спектр.

И к эмоциям добавляется ещё и смущение, когда он неожиданно руку между их телами просовывает и без преград, благодаря ее задранной футболке, касается ее промежности через трусики, цвет которых он уже много времени назад разглядел.

Лиса выдыхает судорожно и отрывается от поцелуя, а Чонгук шепчет тихое:

— Передумала узнавать вкус измены? — насмешливо, прямо в ее ухо, отчего она отрицательно качает головой. И, как бы доказывая свою решительность, его за затылок обнимает, пока он горячими губами дотрагивается ее шеи. Целует еле заметно, нежно, противовес своим страстным ласкам между ее ног.

Вдыхает в себя в очередной раз свой же запах с ее тела и губами спускается к ее оголенному плечу, которое давно привлекло его внимание и так и манил.

А она выставляет всю себя под его губы, пальцы, которые в очередной раз проходятся по ее клитору через белье.

— Чёрт, — шипит она, прикрывая глаза, когда он одновременно кусает ее плечо и, отодвинув ткань трусиков, входит в нее пальцем. Сначала одним, потом вторую добавляет и толкает, вырвав из ее тихий стон и вынудив ее приподняться.

Перестав ее плечо и шею мучить, Чонгук отрывается и заглядывает в ее лицо. Вынимает не до конца пальцы с ее влажного лона и снова толкает, завороженно смотря на то, как Лиса ёрзает и рот от наслаждения приоткрывает, отвечая на его зрительный контакт полуприкрытыми глазами сверху-вниз.

Думал ли он ещё три часа назад, что будет пальцами трахать девушку Чимина?

Свою любимую девушку.

А она? Думали ли она, что будет так низко стонать от касаний замкнутого, и, в каком-то смысле, пугающего друга Чимина, без совести хотя замены этих изящных пальцев на член, что так неправильно упирается снизу уже долгое время от ее же манипуляций?

Нет, нет, и ещё раз нет.

Но неожиданное и неизведанное их не пугает, а скорее, манит больше, добавляет желание откусить запретный плод.
И они обязательно насладятся этим плодом сполна, в конце концов, у них целая ночь в расположении вместе с коробкой презервативов, подаренной Чимином на неделе очередной тупой насмешки ради, со словами «выпусти пар, избавься от недотраха, а то злым и унылым ходишь целыми днями»

И он обязательно послушается совета и выпустит пар. И на никто иной, как на Лалисе Манобан — причине своей злости и унылости.