Глава вторая
Глава вторая: Часы - последний шанс или первый шаг в никуда?
Разбуди меня, когда небо синее,
И когда солнце вернулось.
Включи свет снова,
И освети выход из этого лабиринта.
Демоны за каждым углом,
Не знаю, куда бежать.
Неважно, что я делаю, -
Я всё еще боюсь темноты.
Orion White - Afraid of the dark
Хон Юнджин имела улыбку ярче солнца.
Вокруг всегда были люди: её друзья, родная семья и сотни знакомых - бесчисленные трейни в компании сменяющиеся сезон за сезоном, чей ворох заходился воронкой, но не прерывался ни разу на её памяти с тех пор как она стала одной из них два года назад. И это было просто восхитительно. Дышать общением было восхитительно.
Быть в центре внимания, сиять подобно звёздам, и жить на полную катушку - было восхитительно. Вся её жизнь - восхищение.
Она взаправду благодарила Бога за всё, что имела. Чего достигала маленькими, совсем крохотными но своими собственными шагами.
В школе популярная девчонка со своей группой местных знаменитостей, известная даже за её пределами; в компании многообещающая трейни, чей потенциальный дебют не должен растянуться на долгие дни и месяцы; с друзьями звезда всех праздников и мероприятий. Её зовут всегда и везде, - она как признак того, что вечеринка, праздник, встреча будет успешной. Там где она, - смех, веселье и флёр восторга. О такой жизни как у неё мечтали без лишней скромности многие.
И ко второму классу старшей школы её ожидал только ещё более крутой трамплин вверх. "Не озирайся назад, - впереди только самое лучшее" - однажды сказали ей. И тогда казалось, что это и вправду так. Иногда остальным не видно всей картины. У неё было всё, о чем другие могли только мечтать.
Красивый и заботливый парень - Ёнджун, с которым познакомились на ежемесячной проверке вокала и танцев, и теперь часто тренировались вместе. Потому что самая чистая и искренняя любовь - первая. Может ещё наивная, не восторгающая героическими поступками и многомиллионными подарками, но настоящая и живая, трепетная и совершенно сводящая с ума до пресловутых бабочек в животе.
Родители, которые полностью и во всём поддерживают любое её начинание, успокаивают во время падений, и свято верят в успех. Что всё сможет, всё преодолеет и вынесет. Ведь лучшая же.
И много разделяющих её интересы и вкусы друзей - окружила себя ими, как морем цветов, зарылась в шутки и вечеринки от внешнего мира и кутала грусть в чужих полных трепета и любования ею взоров. Спряталась на самом видном месте, чтобы никто и додуматься не смог, что ей это давно уже опротивело, не цепляло.
Хон Юнджин была баловнем судьбы.
По крайне мере так всегда казалось со стороны другим. Её называли "золотой девочкой". Возможно, так и было, - но золото металл тяжёлый, не для каждого доступный. Дорогой и драгоценный, - прям как и она, но такой же недоступный как и химический элемент. В реакцию с другими не вступает.
Да, у неё было всё, о чем другие осмеливались лишь мечтать, да горько плакать по ночам в подушку от несправедливости.
Но в учёт не брались чёрная, гнилая зависть, полные слухов и насмешек шепотки, улыбки в лицо и фальшь в спину. Постоянное ожидание ножа, который навсегда отрежет крылья, которыми так сильно хочется воспарить ввысь, к свободе. Всё это почему-то вечно упускалось из виду. Ведь о чём плакать, когда ты красива, популярна, и имеешь все шансы на стопроцентный успех. За ней были готовы идти и следовать, без малейшего страха и сомнений. Ей были готовы завидовать и мстить просто потому, что превосходила других на голову во всём за что бралась и чем горела. И никто не думал о том, насколько это тяжело, потому что когда ты уже одной ногой почти на сцене, в сиянии софитов и вспышек фотоаппаратов - остальное не имеет значения. Когда до всего самого желанного - рукой подать, протяни и схвати покрепче, не дай ускользнуть.
Хон Юнджин имела улыбку ярче солнца. И многие велись лишь на это, не обращая внимание на полные озёр тоски глаза. Предпочитали не копаться в пучине её мыслей, взирая на поверхность света её красоты.
У идеальной девочки - идеально всё.
Юнджин не хотела больше быть идеальной, только немых криков за звонким смехом никто не слышал. Не видел готовых пролиться слёз за длинными волосами цвета молочного шоколада с полутоном карамели. Всё в ней ослепляло напускным флером прекрасного.
К семнадцати годам жизни дебют на большой сцене, предстоящие извечные занятия по подготовке будущих айдолов, включающих уроки японского, китайского и английского, моделинг, и свод правил, манер и этикета, припсыпанные поверх ужесточенными тренировками, а попросту изнемождением тела физического, и ещё больше урона наносимого морально, - уже не казался такой ослепительной мечтой. Чтобы к ней добраться, приходилось многим жертвовать, и не было никаких гарантий, что оно того на самом деле стоило.
"- К мечте всегда трудно идти. Ты пробиваешь себе путь сам. Сквозь тернии к звёздам. Несмотря на все невзгоды, шторма и бури - вперёд к безоблачному небу. - такими словами успокаивал её Ёнджун, когда однажды просто не вовремя зашёл в комнату для вокала.
Юнджин не выдерживала - её перевели в команду спец-подготовки, что означало, что на неё действительно уже есть планы. Прежде чем использовать бриллиант в воликолепии украшений, алмаз предварительно долго и усердно грануют и шлифуют. Придают нужные форму, размер и величие.
И она на самом деле всё это понимала. Но кто бы смог понять её? Все ожидают от неё блистательного взлёта - но её крылья ломаются и трещат под тяжестью груза страха. Так страшно взлететь в туман неясного, не определённого будущего - что там, за этой завесой? Будет ли просвет в вышине? Насколько облаками затянут небосвод?
- Ты сможешь. Ты сильная. - и он утешает. Обнимает крепко, целует в висок, прижимает к себе. Позволяет плакать, не затыкает рот. Впервые истерика берет на октаву выше. Впервые это не кажется чем-то преодолимым, таким, что поплачешь, выпустишь пар и станет легче, проще, спокойнее. Этого ощущения больше нет - на плечи давит ответственность. Она колоссальная, практически неподъёмная. Такая властно прижимающая лопатками после сотен и тысяч танцевальных уроков к полу, удущающая после бесчетных, беспредельных попыток заставить голос взять ещё на ноту выше, ещё на ноту чище. Такая отвратительно надоевшая - как то отражение в зеркале под светом жёлтых ламп в тишине зала, когда вокруг уже никого. Только ты, и зеркало которое как никто другой покажет все ошибки, всё то, что так неистово прячется в тени - неидеальная. Совсем.
- Я боюсь. - срывается хрипло, и больше никак это не замолчать. - Остальные давно ушли оставив меня позади. Я чувствую, что не справляюсь. Ёнджун, что мне делать? Не могу никого подвести. Но это так трудно. Я задыхаюсь. Я хочу всё бросить. Я так хочу отдохнуть.
- Я рядом, Юнджин. Я всегда рядом, помнишь? Мы будем сиять вместе. Ты и я. Мы лучшие, слышишь? Мы были, есть, и будем лучшими - нас не сломить. - голос его слушается с натяжкой, слова даются тяжело, крошатся от всех тех эмоций, что захватывают и его. Он тоже знает каково это - быть трейни, которого ставят в пример, на которого навесили столько ярлыков и бирок с ценниками, что под ними не видно ни одного чистого участка кожи. Он знает, что значит хруст крыльев."
Ложь. Никто из них так и не засияет. Все так верили в них, что совсем закрыли глаза на то, что сил уже сиять и не было.
Сиять на сцене, в свете десятков ослепительных фонарей, под крики шумной толпы, вдыхая полной грудью вкус счастья после стольких стараний и приложенного упорства, прожитых страданий, было уже некому. Они одни ломались в тишине, чтобы ими восторгались тысячи.
***
У Ынчэ разрывается трель многоголосья в голове. Такое ощущение что там - в черепной коробке - ужасным нестройным хором завелись какофонией состоящей из сплошных слишком громких звуков застигнутые врасплох мысли, и мечутся туда-сюда, не находя себе места на продых.
Что-то меняется. В ней ли? В окружении? Не разобрать толком. Но стойкое чувство перемен оседает горечью на языке, отдаёт солью слёз по щекам - Хон вздёргивает руки к лицу быстрее и всполошнее, чем отдаёт себе в этом отчёт. Но слёз нет - только мурашки по коже. Глаза застилает солнечной пеленой сразу же как та решается их приоткрыть на встречу внешнему миру - перед ней залитый ранней весной задний двор её бывшей школы.
Их с Юнджин школы. Где ещё совсем начинающие расцветать деревья и немного мерзлая под ногами трава, - где в них ещё живёт юность, не сверженная жертвой взрослого самоуничтожения.
- Ынчэ! Чего расселась прямо на траве? Упорхнула из класса, едва звонок на перемену отзвучал! Ну и где такое видано? А нас что, звать и ждать не надо? Ну и грубиянка! - голос окликающий юный, девичий, с нотками искреннего негодования помноженный на подавляемое веселье. Тот, который на её слуху не звучал уже долгие и долгие месяцы.
Хон Ынчэ с неверием оборачивается на прострельнувшую в голове догадку. Этого просто не может быть. Это против всех мыслимых и нет правил. Это вне закона жизни и смерти. Но вот - перед ней совсем ещё не вытянувшаяся в рост, едва переступившая, как и она сама в то время, порог пятнадцатилетия Казуха. Вполне себе живая, здоровая и бодрая. В их школьной форме, в синей по колено юбке, белоснежной блузке и ярким красным бантом на шее - совсем не та, которая запомнилась ей самой последней. А возле неё, подумать только, улыбающийся во все тридцать два Чонвон, толкающий экспрессивную через край девчонку под локоть, чтобы не подтрунивала над подругой, и чуть позади более собранный и тихий Рики, второй по счёту в их классе японец, переведшийся по обмену пару лет назад, который тоже чуть хмурится на такой явный шок читающейся во всём её виде.
Она не видела их больше четырёх лет. Больше никогда с того дня.
Они не общались ещё дольше.
Но вот - школа, их любимый двор и...
Их последняя весна вместе. Где ещё нет всех тех отчаянья и боли, где ещё кажется, что они смогут пронести свою дружбу сквозь все преграды, препятствия и невзгоды. Где тебе кажется, что мир тебя не сломит, что ты всё выстоишь. Время покажет другое.
Дальше у всех них разные дороги - она даже не знает, кто куда поступал после школы и как в дальнейшем складывалась их жизнь - её саму после той аварии перевели в другую, как можно дальше от прежней, потому что родители больше просто морально не могли каждое утро отправлять ребёнка туда, где всё напоминало о том, чего больше нет. Кого больше нет. Беспокоились ли они за неё, или уже не могли смириться сами - никто не говорил и не признавал открыто. Они вообще говорили мало. Юнджин оставила им незаживающие раны, со временем не затянувшиеся даже сухой корочкой кожи, всё также и кровоточащие как и в первый день нанесения. Они умерли с ней - похоронили себя заживо вместе со старшей дочерью в гробу, совсем забыв про младшую в своей тоске и скорби, забывшись в них. И не было более желания узнавать, что двигало матерью и отцом, когда они без её ведома забрали документы и подали их в другое место даже банально не предупредив.
Она и не интересовалась - просто замкнулась в себе, закоротилась в тех кошмарах и поставила их на репит, как раньше делала с песнями на рингтон мобильного телефона чтобы наслаждаться дольше. Вопреки тому, что казалась бы главная помеха её личному счастью была устранена - легче ей не стало. При одном только взоре на теперь всегда закрытую дверь комнаты сестры, откуда по вечерам доносились неумолимые истерики и мольбы матери - легче не было. От Юнджин осталось так много и так мало в тоже мгновение.
У них с ней, ко всеобщему поражению до удивительного точно совпадали музыкальный вкус и песни в плейлистах, сменяя одну другую - точно также кочевали из телефона в телефон.
Наверное, это было одним из того редкого, что держало их вместе вопреки остальным предубеждениям. И теперь никто не напевал раздражающе по утрам в её комнате заедающие мотивы, подрабатывая тем самым будильником, и не провожал ко сну звонкими мелодиями по вечерам, если та всё же добиралась из общежития компании для трейни к ним в родной дом, и всё тренировалась и тренировалась до упаду там, за закрытыми дверьми.
И именно это воспоминание всколыхнуло в глубинах что-то очень давно забытое - надежду.
Казуха, Чонвон, Ники, и она сама в школьной одежде - это могло быть только одним - их последним учебным годом в средней школе. Тем самым.
Значит... Значит Юнджин здесь ещё должна была быть жива - сестра умерла в июне, сейчас, судя по погоде и маленьким деталям смутно всплывающим в сознании с тех дней, по этим ещё не обретшим силу и зелень деревьям и траве, властвовал март. Учебный год только начался - все ещё жизнерадостные и предвкущающие после, пусть и непродолжительных, но каникул, воодушевлённые на новые подвиги и свершения во имя знаний ученики. У Юнджин в марте начался курс спец-подготовки - её определили в дебютную команду новой женской группы, и теперь за и так сложными тренировками следили ещё тщательнее, ещё непримиримее. Индустрия развлечения не потерпит не дожима - только лучшие из лучших, только первые во всём. Только отдача на все сто и тысячу больше - слишком большая конкуренция, слишком велик риск заменить кем-то другим, кем угодно, кто будет выше, красивее, сильнее. Лучше. У Юнджин в то время почти не было времени ни на что другое - с уроков сразу на тренировки, из дома съехала в общежитие при компании, и появлялась обратно очень и очень редко, из-за чего даже отец чутко спавший перестал браниться на её поздние музыкальные часы, потому что нельзя не - дебют так близко, рукой подать.
И как раз это стало решающим фактором - будь она в тот день дома, всё было бы по-другому. Но тут, в этом времени, в этот год, месяц, день - жива. Хон Юнджин всё ещё жива.
Ынчэ подскочила на ноги как ошпаренная - ещё не разобралась, что и к чему, но ей надо, надо было убедиться, что это и впрямь, взаправду сработало - в руке её мерным ходом отмеряли свои минуты и секунды, те самые часы с рынка. Сестра. Сестра ещё должна была быть жива. Март, не июнь. Ещё месяцы до.
Едва не сбив подошедших к ней одноклассников та унеслась прочь, на поиски, благо найти звезду старших классов оказывается гораздо проще, когда почти каждый знает, о ком она говорит. Тогда это бесило, зверски раздражало, выводило из себя, но сейчас это стало спасением. Юнджин всё также окружена разномастной компанией подростков, галдящих кто на чей лад о своём. И это теперь не злило - это ведь о ней. Всё о ней. О живой.
Ничего не изменилось - старшая, её верные подруги, флиртующие парни из выпускного, и Ёнджун. Замерев на нём, стоящим рядом с Юнджин, взглядом, тело само против её воли также замерло.
В сердце заскрипели прежние чувства, некогда одолевавшие столь сильно, что впору было сходить с ума. И они не приносили ни толики радости, как если бы это вспоминалось при других, не этих обстоятельствах, когда им не дали зажить и выкорчевали прямо наизнанку стоило лишь позволить им укрепиться, росткам впиться прямо под вены. Это было незажившей рано, подобной как смерть ребёнка на родителей, - но тогда многое для неё было таковым.
На самом деле остаётся только дивиться, как смерть меняет. Её, их.
Его считали одной из причин того, что Юнджин села тогда в машину - именно после ссоры с ним она была в совершенном раздрае своих эмоций и действовала сгоряча и плохая погода только подстегнула скорую развязку трагедии.
Общежитие, Ёнджун, ссора и автомобиль - всё это было паззлами одной картины. И Ынчэ не собиралась допускать того, чтобы она повторялась. Нужно было менять ход истории.
Она прислонилась в тени деревьев к углу стены здания, наблюдая издалека за оживленными подростками, пока переводила сбившееся дыхание и судорожно соображала - так давно не слышала этот смех, этот голос. Не видела эти глаза, эти тонкие запястья, длинные ноги, ладную уже в этом возрасте - семнадцати лет, - фигуру, которой многие завидовали, отточенную месяцами упражнений и держащуюся за счёт строгих диет и правильного, сбалансированного питания.
Такая... Незабываемая, невосполнимая, незаменимая - была та для других.
Для неё жизнь должна была быть сказкой а не обернуться кошмаром и холодом земли в юные, полные радости и стремлений, желаний годы. Это всё должно было быть для неё вместо смерти.
Ынчэ переболела за пять лет без старшей сестры почти всеми оттенками ненависти. От ненависти к себе, до ненависти к ней за то, что бросила, умерла. Опять на ступень выше. Недосягаемая. Отныне - и во век.
И встречаясь с Юнджин глазами сейчас, она впервые отвечает на эти полные тепла взоры своими неуверенными, совсем тусклыми и безкрасочными, но без прежней злости - наконец-то понимает.
И прощает. В первую самой себе - не старшая виновата, что везде превосходит, а она сама, что не может просто порадоваться, поддержать, а не соревноваться, лезть из кожи вон доказывая всем и себе, что ничуть не хуже. И тоже машет рукой отзеркаливая жест сестры - я рада тебя видеть, после стольких лет. Спасибо. И прости.
Спасибо, что вернулась. Прости, что не уберегла.
- И что же это было? Неужели мы для тебя и впрямь шутка какая? Я прошу, нет я, настоятельно требую объяснений!
Она разворачивается, натыкаясь на требующих свои объяснения по поводу происходящего друзей и... Улыбается. Не так ярко, не так ослепляюще и восхитительно, но искренне и от всего сердца.
Казуха выглядит настолько ошеломленной, что только немо открывает рот тут же поворачиваясь в поисках поддержки к Чонвону, совсем такому же шокированно стоящему, как и всегда, с самых ранних пор, рядом. Рики единственный, кто отвечает ей едва видимым кивком, - своего рода "я тебе верю, чтобы ты не делала."
Ынчэ хочется плакать, хочется обнять каждого из них, но сильнее и прочнее Юнджин - не отпустить от себя во мрак, и первые капли слёз падают совсем неожиданно стоит услышать позади хохот подростков и этот забытый смех старшей.
У неё четыре месяца. Больше никаких ошибок. Она сможет повернуть время вспять - уже здесь, и терять ей действительно больше нечего. Ничего не осталось после.
Спасти Юнджин - её первое и последнее желание.
***
Вспоминая сейчас, только открыв тогда глаза, я уже находилась здесь. Вокруг меня не было никого. Ни одной души. И мне почему-то не казалось это странным. Было тихо и спокойно, впервые за всю мою жизнь не слышала более ничего. Ни одного голоса или брошенного в мою сторону презрительного взгляда. Как если бы вернулась опять в тот дом, где меня навсегда забыл отец и брат, где мне повелели остаться.
И где не смогла остаться. Не после всего, что там было.
Когда осматривалась, вокруг меня мельтешили белые проворные тени, словно призраки уже ушедшего времени. И стоило мне только осознать полное безмолвие, как его разбили оглушительные ноты и гаммы звуков - кажется, кто-то совсем рядом со мной рыдал не зная себя, а кто-то находился, как и я, в спасительном неведеньи. Но я всё ещё не видела никого живого.
Перед мной открывался ясный простор, с едва режущим глаз дневным светом, и я точно знала, что теперь начинаю с чистого листа. Чтобы бы не произошло со мной в прошлом, отчего оказалась здесь - это всё там и останется. Не помня имён и адресов, с тихими лишь обрезками воспоминаний и слов было проще жить. Этот багаж не тянул меня обратно на дно, откуда было так тяжело выбираться. Сколько мне лет и где живу - есть ли смысл в этом теперь?
И не отвлекаясь на всеобщую невидимую панику, я понимала, что здесь ничего страшного на самом деле не было. Одиночество - не страшно. Я всю свою жизнь хотела его, и наконец-то заполучив не могла насладиться им в полной мере. Я им дышала и искупала вину.
Меня ничто не тревожило и не беспокоило. Брата больше не было со мной, он живёт в лучшем месте и достойной его жизнью.
У меня ничего не ломило и не болело. Отец давно умер, синяки зажили.
Лишь едва пересохло горло, да в голове крутился один чёткий вопрос.
Кто я? Какое было у меня имя, как оно звучало, и как его произносили или всё, что осталось доступным мне - это размытые лица некогда самых родных сердцу людей? Были ли те действительно мне родными? Разве так выражается любовь?
Но не думаю, что это было самым важным после всего. Всё когда-нибудь кончается. В конце концов смерть - избавление. Для мира, для них, для меня. Я точно должна была умереть за все грехи, что совершила при жизни. И если моя плата смерть, - я готова была заплатить. Отняв слишком многое у прочих, мне совсем опостылел собственный мир, - он был тусклым, безрадостным и абсолютно горько-серым. Так хотелось тех же красок, что были у них. Разве я была не достойна того же? Была ли по праву рождения хуже других? Почему так несправедливы небеса?
С самого своего начала я хотела быть неповторимой. Той, которую было бы просто невозможно забыть, не выкинуть как старые глянцевые журналы давно вышедших из моды лет, не бросить так отчаянно хлопнув дверью пустых комнат большого дома, где без людей сплошная тишина.
Тишина это конец. Тишина это забвение.
Я сама стала для себя концом, - везде, в каждом из них, была я.
Хотела быть уникальной, но в отражении зеркала не находила себя, - оттуда на меня смотрели совсем отчужденные, холодные и безразличные ко всему миру другие глаза с чёткими росчерками чёрных стрелок да мазками мерцающих теней по векам. Её губы улыбались незнакомыми мне улыбками, и в них не было ни толики настоящих чувств - играла и меняла маски, и где было хоть что-то истинное не понять и мне самой. Это была не я, - незнакомка лишь притворялась мной. И я знала, верила, или хотела верить, что не была такой. Не могла сделать всё, что случилось тогда. Хватило бы мне сил если бы всё было таковым? Я всегда была слаба в любом из смыслов. Может это стало рождением.
Я слишком долго спала, теперь мой рассудок повреждён, - не чувствую больше связи с внешним миром, как заперта внутри и нет больше ни единого выхода. Как будто вместо физического тела все раны и шрамы получила душа, и её больше не восстановить.
Оставались ли до этого во мне слёзы? Почему сейчас их так много? Разве не наплакалась я на всю жизнь в детстве? И почему же...
Почему же так безумно холодно здесь? В этом окрамляющем со всех сторон ослепительном свете? Неужели весь свет внутри меня всегда был таким ледяным? Чувствовала ли она тоже самое? Было ли ей горько и одиноко так же, как мне? Похожи ли мы сильнее, чем наши отражения? Я ли часть её, или она моя? Её свет обжигает морозом, и хоть сияет ярко - от него больно когда вокруг нет никого кто разделил бы его с ней на двоих. Больше нет. Она оттолкнула всех, не было бы никого кто остался на её границе потерь. Её корона изумительна, но её омрачают эти хрустальные слёзы. Мои ли они? Или всё же её сердце дало первую трещину? Жалеет ли о чём-то? Изменила бы что-нибудь если бы дали шанс?
Её свет - пламя, и я в нём горю, оно прожигает насквозь мёрзлой ненавистью. В моей темноте было теплее. Так хочется больше не открывать глаз, чтобы не чувствовать этого. Разочарование, печаль, ненависть, гордость, сожаления и горечь разлуки - этот коктейль вышел отвратительным. Не выпить до дна как не старайся. Моя скорбь - её мука. Победа - поражение. Сравнялся ли счёт?
В конце концов одна из нас умрёт.
***
Авторская сноска:
Объяснение про золото и сравнение с Юнджин:
Золото-самый инертный металл, стоящий в ряду напряжений правее всех других металлов.
Золото не вступает в реакцию и с водородом, азотом, фосфором, углеродом. При нагревании может произойти реакция золота с галогенами, в результате чего могут быть образованы AuF3, AuCl3, AuBr3 и AuI. Достаточно легко проходят реакции с хлорной и бромной водой. Однако, с данными реактивами, как правило, встречаются только химики.
Подобно золоту, никто в Юнджин не видит ничего больше блеска и не все могут увидеть боль за маской великолепия, то есть вступить с ней в реакцию.