28
Валя
Мои глаза больше не прячут за накладками. Каждый час-два кто-то из врачей - знакомых и не знакомых - приходит на осмотр.
Все вокруг белое и мутное. И очень яркое, до рези в глазах. Фокусировать взгляд не получается. Под веками ощущение насыпанного песка и все горит. Мне закапывают их какими то жгучими каплями. Закрываю... Слезы текут.
Просто текут, убеждаю я себя. Это физиология. Рыдать я больше не буду.
Сама дура. Не надо было быть слишком доверчивой. И размазней тоже, рыдая, на холоде. И паниковать было не надо. Дура...
Ничего критичного со мной не случилось, кроме разбитого сердца. Но бойцы из-за такого не рыдают. А я - боец.
Егора как будто не стало. Образ распался, поблек. Я избегаю мыслей о нем. Они ранят. Мне даже не интересно увидеть какой он. Наоборот. Я знать не хочу, как он выглядит.
В голове мутно, тяжело. Горло ломит от боли. Все время проваливаюсь в сон. Но меня будит или кашель, или медсестры. Вот опять... снова что-то делают. В этот раз ставят капельницу.
Потом приходит мой глазной хирург, Петр Семенович.
- Ох, Валя, Валя...
Никогда не видела его лица. Открываю глаза. Оно размыто, но отличается от остальных лиц. Его лицо-пятно - темное снизу. Бородка?
- Я ослепну? - вяло ворочаю языком.
- Пока что я бы не ставил вопрос так, - уклончиво обнадеживает он.
Мне так плохо, что даже не страшно.
- Вы скажете что-то конкретное или нет?! - слышу голос отца за дверью палаты.
- Василий Иванович, мы делаем все необходимое. Да - ситуация нехорошая. Но пока что не будем паниковать. Вам же объясняли, что глаза надо беречь, что переохлаждения недопустимы. Любая инфекция стимулирует иммунитет. Слишком активный иммунитет может спровоцировать отторжение...
- Да мне-то что Вы объясняете?!
- Пока что мы имеем бактериальный конъюнктивит. Это плохо, но не катастрофа.
Потом отец говорит еще с какими-то врачами. Уже не по поводу глаз. У меня какая-то там ангина. Я проваливаюсь в болезненный сон. Но меня опять будят и будят...
В определенный момент мне становится легче. Просыпаюсь в тишине. Жара нет, но чувствую слабость. Присаживаюсь, спуская ноги с кровати. Осторожно приоткрываю глаза. Рефлекторно прищуриваюсь, чтобы сфокусировать взгляд. Окна закрыты чем-то белым, наверное, жалюзи. Рассматриваю свои руки. Они кажутся мне слишком большими и расплывчатыми. Глаза не зудят и не болят.
Закрываю их, чтобы сориентироваться - где ванная комната. Ориентироваться с помощью зрения и по тактильной памяти, оказывается, мешает друг другу. И мне пока проще пользоваться привычным методом, а не надеяться на весьма сомнительное видение пространства.
Не знаю можно ли мне умывать глаза водой из крана. И, почистив зубы, решаю не рисковать.
- Валя!
- Я здесь, - придерживаясь за стену, выхожу из душевой.
Петр Семенович проводит еще один осмотр.
- Поздравляю! Твои глаза выжили. Но больше такого будь любезна не допускать.
Такого я больше точно не допущу. Отмахиваюсь от ноющего болючего чувства в груди. Я решила не думать об этом, не вспоминать, не возвращаться в эту ситуацию. В эту школу. В этого человека. Не хочу!
Я вижу, это главное. Но почему так плохо?!
- Я почти ничего не вижу. Только свет, и все остальное - как пятна.
- Это уже не сетчатка, это - глазные мышцы. Тебе предстоит долгая реабилитация. Идеального зрения, мы добьемся вряд ли. Но огромное количество людей ходит в линзах и живет полноценно.
- А можно мне тогда линзы?
- Нет. Пока, только очки.
Достает чемоданчик. Он выглядит как темный овал для меня. Но по щелчку, и тому, как он открывается, я достраиваю картинку. Достает мне очки. Линзы бликуют от света.
- Три диоптрии. Выше пока нельзя.
Надеваю. Пятна на его лице превращаются в чуть размытые глаза, я различаю черты лица. Но все, что дальше метра я вижу все также размыто.
- Здравствуйте. Приятно Вас видеть, - вынужденно натягиваю улыбку.
- А мне как приятно, что ты видишь!
Он дает мне еще несколько ценных указаний. Уходит.
Разглядываю снова руки, стоящую рядом стойку от капельницы, свой телефон. Там тьма пропущенных от Аси и Риты. Буквы кажутся мне незнакомыми. Как ужаленная поспешно кладу его обратно на тумбочку. Ужаленная куда-то в солнечное сплетение. Там камень. Он не растворяется.
Ася и Рита здесь не причем. Но я не хочу касаться никак Кораблина. А они - это словно тоже немного он.
Снимаю очки, ложусь лицом к стене. Нет сил радоваться зрению. Мой камень внутри тяжелеет. Я блокирую все мысли о том, из-за чего.
- Валя?
Голос отца. С ним тоже нет желания общаться. Ни с кем не хочу. Хочу снотворное. Мне давали, я знаю. Не могла спать в первые дни.
- Ты не хочешь мне рассказать, что произошло?
- Нет, не хочу.
- Тебя кто-то обидел?
- Нет.
- С кем ты ушла?
- Я одна ушла.
Сжимаюсь, вспоминая прикосновения Егора. Противно. Нет... Нет... Не хочу. Усилием воли вырываю себя оттуда.
- Это неправда! - злится отец.
- Я сама ушла.
- Он тебя трогал?
- Никто не трогал?
- Почему он тебя бросил?
- Никто не бросал, сама ушла.
- Валя!!!
- У меня все нормально, - вяло настаиваю я на своем.
- Врачи сказали, ты можешь поехать домой. Медик будет приезжать пару раз в день.
- Хорошо.
- Мне дозвонилась твоя подруга. Через своего деда. Рита.
- Передай ей привет.
- Хочет с тобой пообщаться.
- Я не буду ни с кем общаться.
Слышу, как отец меряет шагами палату.
- Хорошо. Через неделю... - многозначительно и пытливо. - Ты сможешь вернуться в школу.
- Забери мои документы. Я туда не вернусь. Я хочу домашнее обучение.
Тишина.
- Да что у тебя случилось?! - взрывается отец. - Кто посмел?!
- Не понимаю, о чем ты, пап. Я в порядке. Я хочу домой.
Как выглядит дом, я помню уже плохо. Но даже не разглядываю детали. Единственное, что мне хочется - отвернуться к стене, чтобы меня оставили в покое. Я обесточена. Мне пусто.
- Валя, иди покушай, - через пару часов зовет отец. - Я приготовил жаркое. Сам.
Сам - это большая редкость. Обычно ему всегда некогда, и он заказывает нам еду.
- Классно. Попозже. Я не голодна пока.
Желудок отказывается просить еду.
- Включить тебе какой-нибудь зрелищный фильм на плазме?
- Нет... Потом.
Я сплю. Валяюсь в полудреме без единой мысли. День, второй... В какой-то момент отца срывает. Он берет мой телефон.
- Распароль мне.
- Нет, это мой телефон.
- Значит, мне распаролят его спецы!
- Только посмей, я уйду из твоего дома, - безэмоционально бормочу я, обнимая подушку.
- Ты хочешь, чтобы я там расследование устроил?! - рычит он гневно. - Так я устрою! Меня винишь в этом?!
- В чем, пап?
- В том, что осталась одна там? Что я зарубил тебе свиту в лице твоего Кораблина!
- О, нет, - усмехаюсь я невесело. - Не парься пап. Ничего не было. Я просто потерялась.
- Ты плакала! Рыдала!
- Привет Мише, - злюсь я.
- Просто, мать твою, расскажи мне! - встряхивает меня за плечи. - Что там случилось?!
- Разочарование там случилось. И все! Успокойся.
- В ком?!
- В себе, - пожимаю плечами.
Что-то летит на пол, папа бесится. И - да! Мне и ему тоже хочется врезать, всем хочется. Всем до одного. Я скорпион, на которого наступили, мне хочется вслепую лупить жалом в разные стороны и зацепить всех и каждого. Но это неправильно. Я ищу в себе силы, чтобы не делать так. Но про Кораблинаа не расскажу. Мне стремно...
- Исламия, - вдруг неожиданно.
Разворачиваюсь, натягивая очки, лежащие на подушке. Он первый раз звонит маме, с момента их ссоры и развода. Прищуриваюсь, вглядываясь в его лицо. А папа поседел...
- Ты должна приехать, - ноздри его подрагивают от ярости, но он старается говорить спокойно. - Кто-то серьезно обидел нашу дочь. И со мной она не делится. Брось это все, черт тебя дери! - рявкает он. - Это и твоя дочь!
- Пап! Хватит.
Скидывает вызов, отвечая на входящий.
- Лемешев! Чего? Кто? Кто?! А как он прошел туда? Нет, я не поеду. Что делать с ним? - с рассерженным прищуром смотрит на меня. - А сажай-ка его в служебную и отправляй сюда. Да, я жду.
Выходит из комнаты, хлопая дверью так, что осыпается штукатурка.