10
Когда Сюзанне стало совсем плохо, мне никто сразу не сказал. Ни Чонгук, ни мама, ни сама Сюзанна. Все произошло очень быстро.
В тот последний раз я пыталась отвертеться от поездки. Сказала маме, что у меня экзамен по тригонометрии, который сильно повлияет на годовую оценку. Я бы что угодно сказала, только бы не ехать.
– Я все выходные буду заниматься. Не могу приехать. Может, в следующую субботу? – убеждала я по телефону, стараясь, чтобы мой голос звучал обыденно, а не отчаянно. – Ладно?
– Нет. Не ладно, – твердо, возразила она. – Ты приедешь в эти выходные. Сюзанна хочет тебя видеть.
– Но…
– Никаких «но»! – отрезала она стальным тоном. – Я уже купила тебе билет на поезд. До завтра.
В поезде я мучительно раздумывала над тем, что скажу Сюзанне, когда ее увижу. Я расскажу о том, как тяжело мне дается тригонометрия, о том, что Чеен влюбилась и что я подумываю выдвинуться на пост секретаря класса, хоть это и неправда. Я вовсе не планирую выдвигаться в секретари, но знаю, что Сюзанне эта затея понравится. Расскажу ей все это, а о Чонгуке спрашивать не стану.
Мама встретила меня на станции. Когда я села в машину, она сказала:
– Я рада, что ты приехала.
А еще:
– Не беспокойся, Чонгука не будет.
Я не ответила, просто уставилась в окно. Совершенно необоснованно я злилась, что она заставила меня приехать. Но она не обратила никакого внимания и продолжала:
– Хочу сразу тебя предупредить, что выглядит она неважно. Она устала. Очень устала, но с радостью ждет твоего приезда.
Сразу после «выглядит она неважно» я закрыла глаза. Я ненавидела себя за то, что боюсь встречи с Сюзанной и что не навещала ее чаще. Но я не похожа на маму, я не прочнее стали. Видеть Сюзанну в таком состоянии мне слишком тяжело. Каждый раз от нее, казалось, откалывались все новые кусочки, частички прежней Сюзанны. Видеть ее такой – значит, проститься с иллюзиями.
Когда мы подъехали к дому, Нона курила на крыльце. С ней я познакомилась пару недель назад, когда Сюзанна вернулась из больницы домой. У Ноны очень крепкое рукопожатие. Когда мы вышли из машины, она уже протирала руки антисептиком и сбрызгивала униформу освежителем воздуха, словно была подростком, скрывающим вредную привычку от родителей, хотя Сюзанна не возражала; она и сама любила время от времени выкурить сигаретку, но теперь не могла себе этого позволить.
– Доброе утро, – окликнула нас Нона, помахав рукой.
– Доброе утро, – отозвались мы.
Она сидела на верхней ступеньке.
– Рада тебя видеть, – обратилась она ко мне. А маме сказала: – Сюзанна уже одета и ждет вас обеих внизу.
Мама опустилась рядом с Ноной.
– Лиса, ты пока иди. А я поболтаю с Ноной.
«Поболтаю», судя по всему, означало «тоже выкурю сигарету». Они с Ноной успели крепко сдружиться.
Нона – человек практичный и вместе с тем глубоко духовный. Однажды она позвала маму с собой в церковь, и та пошла, хоть совершенно не религиозна. Поначалу я думала, она это из уважения к Ноне, но, когда мама начала посещать церковь дома, я поняла, что все не так просто. Мама искала умиротворения.
– Одна? – вырвалось у меня, о чем я тут же пожалела. Я не хотела, чтобы мама или Нона осуждали меня за страх. Я уже сама себя осуждала.
– Она тебя ждет, – подогнала меня мама.
Сюзанна и правда ждала. Сидела в гостиной и одета была не в какую-нибудь пижаму. Она принарядилась и даже накрасилась. Персиковые румяна смотрелись слишком ярко и броско на ее бледной коже. Но она старалась, ради меня. Не хотела меня напугать. И я притворилась, что не напугана.
– Моя любимица, – поздоровалась она, раскрывая объятия.
Я обняла ее как можно осторожней и сказала, что она выглядит намного лучше. Я солгала.
Она сказала, что Хосок приедет ближе к вечеру, так что дом почти весь день будет в нашем полном распоряжении.
Тут с крыльца вернулась мама, но к нам не присоединилась. Она заглянула в гостиную, быстренько поздоровалась и ушла готовить обед, пока мы наверстывали упущенное.
Как только мама скрылась на кухне, Сюзанна сказала:
– Если ты боишься встречи с Чонгуком, милая, то не бойся. На эти выходные он не приедет.
– Он все рассказал? – сглотнув, спросила я.
Она рассмеялась:
– Этот парень ничего мне не рассказывает. Твоя мама упомянула, что выпускной прошел… не совсем так, как мы надеялись. Мне очень жаль, солнышко.
– Он со мной порвал, – сказала я. На самом деле все гораздо сложнее, но, если добираться до сути, случилось именно это. Случилось потому, что он так захотел. Выбирал всегда он – он решал, быть нам вместе или нет.
Сюзанна обхватила мою руку ладонями.
– Не держи на Чонгука зла, – попросила она.
– Не держу, – солгала я. Я его ненавидела больше всего в мире. И любила его больше всего в мире. Потому что он и есть весь мой мир. И это я тоже ненавидела.
– Чонгуку сейчас тяжело. Для него это непомерная ноша. – Она умолкла и убрала волосы с моего лица, задержав ладонь на лбу, словно проверяя, нет ли у меня жара. Как будто это я больна и нуждаюсь в уходе. – Не позволяй ему себя отталкивать. Ты ему нужна. Он ведь тебя любит.
Я замотала головой.
– Нет, не любит. – И мысленно добавила: «Он любит только себя. И еще тебя».
Сюзанна меня словно не слышала.
– Ты его любишь? – Я промолчала, но она кивнула, будто получила ответ. – Сделаешь кое-что для меня?
Я медленно кивнула.
– Присмотри за ним вместо меня. Хорошо?
– Мне не нужно будет за ним присматривать, Сюзанна, ты ведь никуда не денешься. – Я пыталась произнести это без отчаяния в голосе, но не вышло.
Сюзанна улыбнулась и сказала:
– Ты же моя умница, Лиса!
После обеда Сюзанна вздремнула. Проснулась она уже почти вечером, раздраженная и сбитая с толку. Даже огрызнулась на маму, чем жутко меня напугала. Сюзанна никогда ни на кого не огрызалась. Нона хотела уложить ее в постель, и поначалу Сюзанна наотрез отказалась, но потом все же уступила. По дороге в спальню она вяло мне подмигнула.
Хосок вернулся домой к ужину. Я была так рада его видеть. С ним все становилось легче и проще. Стоило увидеть его лицо – и мне уже было не так тяжело здесь находиться.
Он вошел на кухню, восклицая:
– Почему пахнет горелым? А, Лорел готовит! Привет, Лор!
Мама замахнулась на него кухонным полотенцем, но он увернулся и стал заглядывать под крышки.
– Привет, Хосок, – подала я голос. Я сидела на высоком стуле и лущила фасоль.
Он обернулся ко мне:
– А, привет. Как дела?
Затем подошел ко мне, приобнял и тут же отпустил. Я попыталась заглянуть ему в глаза, чтобы понять, что он чувствует, но он не дал. Он беспрестанно передвигался по кухне и шутил с мамой и Ноной.
В чем-то он остался прежним Хосокои, но я заметила, как болезнь Сюзанны на него повлияла. Она его измотала. Ему теперь с гораздо большим трудом давались шутки, улыбки. Ничего уже не было легко и просто.