Мотылёк

Модока-сан — нынешняя служанка и няня в поместье юной Химе. Бывшая джоунин, получившая травму лёгких и снятая со службы, она была обязана следить за маленькой госпожой с самого её рождения.
   
Сначала она злилась и негодовала: Она хоть и бывший, но джоунин — можно даже было считать самый ценный шиноби в клане! Должна следить за ребёнком? Её не спросили. А предъявлять что-то главе клана — Юто Самуи — было нельзя. Он мог с лёгкостью отказаться даже от её. Он всегда шёл против всех, даже против своих, когда те были не согласны с его мнением.
    
Скрипя зубами и с дрожью в пальцах от злобы, Модока приняла свой новый статус и принялась ухаживать за маленькой девочкой. Первый месяц она всё ещё не могла в это поверить, ухаживала за химе на автомате, делала всё, что было нужно. И держалась женщина отстранённо от девочки долго — пять месяцев или даже шесть, — но всегда носила её с собой. И девочка часто слышала имя своей няни, узнавала лицо и даже улыбалась порой очень глупой, той самой детской улыбкой. Но сломалась женщина под напором детской искренности в прохладный мартовский вечер.
    
Тогда Хикэри было всего 6 месяцев. Девочка ещё совсем неуверенно сидела и смотрела на улицу. В самом разгаре сезона цветения сакуры у девочки был неподдельный восторг. А рядом сидела Модока, сидела рядом, но казалось, что где-то далеко в своих размышлениях. Она совсем не замечала того, как маленькая госпожа тянет её за длинный рукав авасе. Из мыслей её вытянул громкий недовольный крик ребёнка.

— "Мо - до - ка!"— крикнула по слогам Хикэри, смотря на няню с недовольным личиком, выдернув из размышлений женщину, которая с ошеломлённым лицом смотрела на химе. И не верила: ей почудилось или это реально? Хикэри, видя, что няня обратила внимание на неё, тыкая пальцем в пространство, указывая на ближайшую сакуру, которая цвела ярче всех, и громко крикнула:
-"О!"-Указала на неё и, опять повернув голову, стала улыбаться, смотря на женщину.
    
В Модоке что-то хрустнуло, что-то глубоко внутри. И, протянув ребёнка ближе к себе, обняла так нежно, насколько только могли её руки, которые привыкли держать кунай, привыкли проливать кровь вражеских шиноби, а не ребёнка.

— "Да, очень красиво, Хикэри-сама", — сказала тихо женщина с улыбкой на лице, с первой улыбкой, которую показала своей маленькой госпоже.
   
Модока бережно хранила в памяти каждое значимое событие в жизни Хикэри: первый раз, когда малышка самостоятельно села, произнесла первое слово, сделала первые шаги. Сейчас девочка уже уверенно бегала и, пусть не всегда чётко, но могла выразить свои желания словами. И Модока неизменно была рядом.
    
Со стороны могло показаться, что бывшая шиноби совсем не изменилась — в первые шесть месяцев она действительно оставалась такой же невозмутимой, с непроницаемым лицом и отстранённым голосом, как и подобает представительнице гордого клана Самуи.
    
Однако, как это ни удивительно, маленькая госпожа сумела затронуть её душу. Внешне Модока оставалась всё той же стойкой личностью с непроницаемым выражением лица, но в глубине души расцветала нежная любовь к своей химе. Она и представить не могла, что вновь способна испытывать такие чувства к кому-либо, особенно к ребёнку.
    
Как можно было не проникнуться симпатией к этой очаровательной двухлетней крошке? Её большие искренние глаза, переполненные эмоциями, покоряли даже видавшую виды джоунин. Хикэри без стеснения демонстрировала все свои чувства, не обращая внимания на кажущуюся холодность Модоки. Для няни это стало настоящим потрясением — ведь она привыкла к тому, что все шиноби вокруг носят маски и лгут, а здесь все эмоции девочки были как на ладони, не нужно было угадывать её мысли, она и так показывала их без стеснения.
    
Хикэри не отличалась особой разговорчивостью — большую часть времени она была молчаливой и задумчивой,такая стеснительная. Однако рядом с любимой няней девочка менялась, и она могла болтать без умолку, рассказывая обо всём на свете. Модока же с неизменной терпеливостью и вниманием слушала эти бесконечные монологи, часами погружаясь в мир детских фантазий и открытий. Её непроницаемое лицо ничего не выражало, но она внимательно слушала, а маленькая химе зная это, продолжала говорить, понимая что её внимательно слушают. Так и продолжалось до трёх лет, но у Хикэри начались занятия и они стали меньше видеться.
    
     Никто ничего не заметил, никаких изменений, а я заметила. Сначала пропала привычка постукивать безымянным пальцем во время раздумий. Затем госпожа перестала читать хайку¹ перед сном, и даже манера речи изменилась. Другая манера общения, походка, привычки — всё это изменилось так, словно я совсем не знала Хикэри-сама, словно не воспитывала эту девочку четыре года. Мне говорили, что дети меняются, их предпочтения не вечны, их личность только строится — это нормально. Но всё произошло слишком резко, для ребёнка такого просто не могло быть. Что с госпожой?
    
Внешне всё то же: светлые бежевые волосы, глаза цвета неба после дождя, лицо — всё осталось прежним. Но что же тогда происходит? Химе осталась такой же, но почему меня душит верёвка из мыслей о том, что с ней что-то случилось? Вот она стоит передо мной, как обычно, болтает без умолку, но что-то не так, и я не могу понять, что именно.
    
Если бы я сказала об этом кому-нибудь другому, они бы только покрутили пальцем у виска. А может, они и правы? Может, госпожа просто растёт, а я не хочу этого признавать и раздуваю из мухи слона? Нет, здесь явно что-то не так.

Взгляд
   
Взгляд… Он одновременно и детский, и взрослый, слишком осознанный. Словно Хикэри-сама не ребёнок четырёх лет, а девушка-подросток, которая уже успела повидать жизнь. Словно оболочка осталась прежней, а душа изменилась.

— "Хикэри-сама, а вы помните, как впервые у вас начались занятия в четыре года?" — спросила женщина, глядя на девочку, сидящую рядом с ней.

— "Разве мои занятия не начались в три?" — химе посмотрела на меня, и снова этот взгляд — слишком осознанный.

— "Да, вы правы, простите меня за ошибку…" — Нет, Хикэри всё ещё помнит важные аспекты своей жизни. Это явно не потеря памяти, но что же тогда?
     Потом всё встало на свои места…

Я сидела у себя в комнате, когда услышала знакомые шаги в саду. Я узнаю их из тысячи — это была госпожа. Но зачем выходить в сад в такой час? Сейчас около двух ночи. Чтобы предотвратить возможную опасность, я встала и вышла следом за Хикэри-сама.
   
И вот она стоит у пруда с карпами кои, одетая в свою белую юкату. Сомнамбулизм³? Такое редко, но случается с детьми. Нет, Хикэри-сама в сознании.

—" Хочу домой, "— донёсся до меня тихий голос маленькой девочки, смотрящей в тёмное небо, усыпанное звёздами.

—" Да, Хикэри-сама, пойдёмте в поместье", — произнесла я, беря девочку за запястье, но она резко вырвала руку.

—" Нет, я хочу домой, к маме," — что? К маме? Но Хикэри-сама никогда не видела свою мать, она даже не знает о её существовании! И я неосознанно отпрянула от девочки.

На меня смотрели два больших детских глаза, полные слёз. В их глубине читалась такое отчаяние и боль, что у меня защемило сердце.

—" Хочу к маме! Хочу домой! "— закричала Хикэри и разрыдалась прямо там. Горькие слёзы полились из её глаз словно водопад.
     Это не моя госпожа… Совершенно другой ребёнок в её теле. Но я… Я…

—" Я всегда буду рядом, Хикэри-сама… "— я опустилась на колени и обняла девочку, мне и самой хотелось плакать от осознания того, что моей госпожи больше нет. Но пока она жива, я всегда буду рядом. Та Хикэри, которую я знала и любила, исчезла, но я все ровно люблю тебя, моя Хикэри-сама.

Так прошло два месяца. Я даже… Смирилась? И опять привязалась к этой девочке по-новому, не так, как к своей госпоже. Они были похожи не только внешне, но и характерами. И когда я смотрела на неё, порой даже забывала о том, что теперь это новая девочка.

Однажды вечером, когда я помогала Хикэри-сама разбирать кисти после занятий каллиграфией, она вдруг задержала руку над листом бумаги.

—" Можно… я напишу по-своему? "— тихо спросила она.
Я замерла. Раньше госпожа всегда старалась повторить образец идеально — каждый штрих, каждый изгиб. Она злилась, если линия выходила неровной. А теперь в её голосе не было тревоги. Только спокойная решимость.

—" Что вы хотите написать, Хикэри-сама? "— осторожно спросила я.

Девочка немного подумала, затем уверенно вывела на чистом листе иероглиф. Неровный, детский… но живой.

Дом.

Не тот, что задавали на занятии. Не тот, что значился в образце.
Другой.
Она посмотрела на меня — и снова этот взгляд. Осознанный, глубокий, слишком взрослый для четырёх лет. Но теперь в нём не было той отчаянной боли, что в ночь у пруда. Лишь тихая настойчивость.

—" Я сама решила ",— добавила она, будто оправдываясь.
В груди у меня болезненно сжалось. Та Хикэри, которую я знала, никогда бы не осмелилась отступить от образца без разрешения. Она бы испугалась сделать ошибку.
А эта — выбирает.
Я опустилась рядом с ней и аккуратно поправила край листа.

—" Очень красиво, Хикэри-сама ,— произнесла я ровно, как и всегда.
И только когда она отвернулась, я позволила себе короткий выдох.
Она изменилась.
Но, возможно… стала сильнее.
И если это её путь — я буду идти рядом.

Я привязалась к ней, видя, что и ей самой тяжело даётся новая жизнь. Но она молчала, терпела, старалась, делала всё, что ей говорили, и не жаловалась. Признаю, я медленно стала ей дорожить.