Ученик афериста

— Что, простите?

— Я воскресил Скорпиуса Малфоя.

— И каким же образом?

— Святой отец, а разве ирония — не грех?

— Ничуть.

Я вздохнул.

— Я не расскажу вам, как, — произнес я. — Все равно не поверите. Это в лучшем случае. В худшем случая меня отсюда увезут либо в психбольницу, либо в священный орден какой-нибудь.

Скажу лишь, что сделал это методом «Окей, Гугл, как воскресить мертвеца?».

До конца в это не верил, даже сомневался, действительно ли мне это нужно. Более того, как я страдал по поводу того, что потерял друга, и какое отвращение вдруг почувствовал, когда только представил, что он может снова появиться в этой квартире и моей жизни.

«Окей, Гугл» действительно помог мне составить относительно четкий, хоть и сумбурный план действий. И только я, с завидным рвением решил немедленно приступать, как в моей чокнутой, иначе не скажу, семейке, зрела для меня очередная подляна.

— Что? — поразился я, сидя на кухне. — Кто я?

Дядя Дадли, одетый поверх полицейской формы в пальто, при этом выглядя на килограмм десять больше за счет плотной ткани, закивал.

— Альбус, — тихо спросил меня отец, краснеющий от красочных рассказов дядюшки-полицейского. — Ну зачем ты зажимал девушку за ночным клубом?

Я истерично захохотал, от нелепости ситуации, о которой уже и забыл.

Но чтобы дядя Дадли забыл! Да ни за что!

— Я — сексуальный маньяк? — фыркнул я, утирая выступившие на глазах слезы.

Где-то на втором этаже заливисто ржал Джеймс, подслушивая этот разговор.

— Дядя Дадли не так сказал...

— Все так, — прогудел дядя Дадли. — Избалованный мальчишка, который не знает рамок поведения. Я лично видел, как он там...

— А как я ей куннилингус на морозе делал, вы не видели? — поинтересовался я, одарив дядю уничтожающим взглядом.

Бедный, бедный мой стеснительный отец. Казалось, он мечтал просверлить в полу дыру и провалиться сквозь землю, пока дядя Дадли задыхался возмущенными ахами и охами.

— Люблю я это дело, — холодно сказал я, поднявшись со стула. — Девок на морозе через пуховик щупать. Разрешите откланяться, пойду, изнасилую в подворотне какую-нибудь бухую прихожанку.

Конечно, стоило дяде Дадли покинуть наш дом и взять с отца обещание, что он немедленно пристроит меня в военную школу, отец тут же поспешил меня успокаивать. Но я его не слушал, будучи погруженным в мысли о Скорпиусе: снова взвешивал, нужен ли он мне или нет, если сомнительный обряд обернется успехом.

Он нужен Луи — это факт. Я был уверен, что если кто и сумеет поставить оборотню мозги на место, то это мой безмозглый друг.

Действительно ли он нужен мне?

Несколько лет назад

Знаете, что делают среднестатистические нормальные шестнадцатилетние подростки в начале первого ночи, зная, что завтра им вставать в половине восьмого утра на сложнейшее занятие по трансфигурации?

Очевидно, спят.

Знаете, что делали мы со Скорпиусом Малфоем?

Шарились по темному ночному замку, в поисках тощей черной кошки, которая могла гулять где-угодно: хоть в подвалах Слизерина, хоть в совятне.

— Тебе. Сраных. Шестнадцать. Лет, — рычал я. — Ты вообще не умеешь спать один?

— Не умею, — смутился Скорпиус, посветив под ноги волшебной палочкой.

— С кем ты дома спишь?

— С кошкой. Или с домовым эльфом.

Я закатил глаза.

На Большой лестнице и при свете убиться было легко, а ночью, ориентируясь лишь на небольшой луч света из волшебной палочки — это практически смертный приговор.

— Если нас поймает Филч, — предостерег я. — Это будет жопа.

— Я скажу, что ищу кошку, он поймет, — уперся Скорпиус.

Кошка отыскалась застрявшей в рыцарских доспехах на четвертом этаже, видимо была такой же глупой, как и ее хозяин. Вытащить бедное животное из лязгающих доспехов, которые, ожив, принялись махать руками, гремя на весь замок, было еще сложнее.

— Да заткни ты ее, — шептал я, оглядываясь по сторонам. Кошка орала так, что в симфонии с лязгающими доспехами уж точно заставила проснуться всех.

— Доспехи, миленькие, отдайте котейку, — взмолился Скорпиус, потянув кошку на себя и все же вытащив, когда кошка издала особо громкий визг.

Мы вернулись в башню едва ли не бегом, потому что топот и причитания завхоза были лучшей мотивацией ускориться.

Открыв скрипнувшую дверь, Скорпиус благосклонным жестом короля перед народом приказал однокурсникам спать.

— Подкроватный монстр? — прошептал Скорпиус, заглянув под кровать. — Нет подкроватного монстра.

И, выпустив кошку на одеяло, тоже улегся.

Я упал в кровать, переведя дыхание. На соседней кровати замурлыкала кошка, отчего в спальне стало как-то уютнее, и я очень скоро уснул, накрывшись теплым пледом.

— Ал, — осторожно потрепав меня по плечу, прошептал Скорпиус.

Я приоткрыл глаза и спросонья с трудом узнал его бледную физиономию.

— Что? Кошка сбежала?

— Не, — замотал головой Скорпиус, в доказательство пихнув кошку мне в лицо. — Вот она.

— А что случилось?

— Пойдем, покушаем.

Я сел на кровати и взглянул на Скорпиуса, как на идиота.

— Два часа ночи, — прошипел я. — Скорпиус, спи.

— Я на кухню, — замотавшись в плед, сказал Скорпиус. — Принести тебе вкусняшек?

— Нет, просто унеси себя и дай мне поспать.

Он вышел за дверь, а тощая кошка, мурлыча с громкостью автомобильного двигателя, устроилась у меня в ногах.

— Ал, — снова позвал меня знакомый восторженный голос. — Я с лестницы упал.

— Головой вниз?

Скорпиус снова улегся в кровать и перетащил кошку к себе.

— Маска для сна, — шептал он, копошась в одеяле. — Перчатки для сна, сэндвич для сна, водичка для сна, молоко для сна, кошка для сна, игрушечный Джиглипафф для сна...

— Спи, — почти рявкнул я.

И только закрыл глаза, как услышал громкий треск со стороны кровати Малфоя.

— Скорпиус, что это?

— Это я яблочко ем.

— Еще один звук и я засуну тебе это яблочко...

Скорпиус снова очень громко откусил кусок.

— Пожалуйста, усни, — взмолился я. — Будь человеком. Или ты меня доведешь, и я запущу в тебя Заклятием Оцепенения.

Скорпиус, отложив яблоко, послушно зарылся в одеяло.

Повернувшись на другой бок, я тоже закрыл глаза.

— Ал, — прошептал Скорпиус, дотянувшись до меня ногой. — Вставай. Я придумал идею для бизнеса. Мы будем шить ботиночки для хомяков и...

Не поворачиваясь, я тоже высунул из-под одеяла ногу и с силой пнул его.

— Заткнись и спи, Малфой.

— Ал, — наклонившись ко мне, позвал Скорпиус.

Я раздраженно открыл глаза и взглянул на циферблат часов. Половина третьего ночи.

— Давай вязать, — улыбнулся Скорпиус, протянув мне невесть как оказавшуюся у него корзину с клубками ниток и спицами.

— Я тебя сейчас ударю.

Скорпиус поджал губы.

— Спи, — в очередной раз сказал я.

— Я не могу уснуть.

— Потому что тебе нельзя пить кофе, идиот. Просто лежи. И не двигайся.

Нехотя улегшись, Скорпиус снова заерзал в кровати.

— Не могу устроиться, — пыхтел он. — Слишком большая подушка... слишком холодно. Мне надо покушать... и тебе надо покушать, котейка, и тебе надо покушать, игрушечный Джиглипафф. Ал, хочешь кушать?

— ДА УСНИ ТЫ УЖЕ, ЕБ ТВОЮ МАТЬ! — взревел я, когда Скорпиус потянулся за контейнером с какими-то гостинцами из кухни.

Однокурсники недовольно зашипели на нас.

— Ал, спи, ты людей будишь, — шепнул Скорпиус.

Я, задыхаясь от злости, перевернул подушку на холодную сторону и уткнулся в нее лицом.

Полежал в тишине я минуты три, как услышал неприятный и очень громкий шорох.

— Скорпиус...

— Я бумажечку нашел, — радовался Скорпиус.

— Не беси меня, Малфой.

— Хорошо, хорошо.

В половине четвертого утра я все же добился своего.

— Три волшебницы и рыцарь рука об руку сошли с холма. Все они жили долго и счастливо, и никому из них даже в голову не пришло, что источник, дарующий счастье, вовсе и не был волшебным. Конец, — закрыв потертый экземпляр «Сказок Барда Бидля», прошептал я.

Скорпиус спал на моей кровати, уткнувшись мне в плечо, и обложившись всеми своими необходимыми для сна вещами, практически спихивал меня на пол. Черная тощая кошка сидела у меня на груди и довольно щурилась.

Осторожно отодвинув его странную игрушку и освободив себе на кровати несколько дюймов, я бесшумно опустил книгу на тумбочку.

Однокурсник на кровати справа, тихонько засопев, перевернулся на другой бок. Кровать скрипнула. Скорпиус вздрогнул.

Осторожно, чтоб не толкнуть Малфоя и не разбудить его, я дотянулся до книжки и что есть силы швырнул ее в спящего справа однокурсника.

— Не шуми, Малфоя разбудишь, — одними губами прошептал я.

***

— ... дядя Дадли очень любит свою работу, очень склонен драматизировать, а спорить с ним невозможно, — говорил отец, расхаживая по комнате. — Ну конечно я не верю в то, что ты... вытворял такое с девушкой на улице, я же тебя знаю, в тебе нет жилки правонарушителя. Но, если взглянуть с другой стороны, это хорошо, что тебя нашел дядя Дадли, и вообще что ты делал посреди ночи в этом районе... Ал, ты меня вообще слушаешь?

Я, отогнав мысли, вдруг расплылся в улыбке. Не то, чтоб я ностальгировал по школьным будням, когда Скорпиус Малфой каждую, клянусь, каждую ночь имел проблемы со сном, и засыпал, в итоге, либо у меня в кровати, прижатый лицом к подушке, либо у себя, в окружении игрушек и защитных чар, которые помешали бы подкроватному монстру украсть его, либо в Выручай-комнате с Доминик, но как-то сейчас, годы спустя, относился к этому спокойнее, даже с юмором. Ну, дурак, что с него взять.

— Ал, ты чего? — удивился отец, заметив мою улыбку. Он-то мне тут серьезные вещи втирает, а я улыбаюсь!

— Да просто вспомнил, как мы со Скорпиусом проводили ночи в Хогвартсе, — протянул я.

Нет в мире эпитетов, которые помогли бы с точностью описать выражение папиного лица. Сказать «подохренел» — ничего не сказать.

— Не в том смысле, — поправился я. — Мы спали.

Папа моргнул.

— Да, Господи-Боже, — взвыл я, понимая, что меня сейчас записали в гомосексуалисты. — Просто спали. И то, это даже сном сложно назвать, со Скорпиусом я вообще не высыпался.

— А я-то думал, — прошептал папа.

Я снова почувствовал раздражение.

— Что ты думал? То есть, я уже не просто сексуальный маньяк, я еще и гомосексуалист?

— Ал, ну ты так сказал!

— Да я уже не знаю, как мне фильтровать речь, чтоб не натолкнуть кого-либо на мысли о моей половой жизни!

Вот за что я всегда ценил папу, так это за то, что в личную жизнь своих детей, в отличие от мамы, он не лез никогда. Помню, как лет в десять он по настоянию матери пытался мне что-то рассказать про пестики и тычинки, при этом краснел-синел-багровел-бледнел и в итоге объяснил мне все так, что я получил психологическую травму, и лет до семнадцати планировал умереть девственником.

Сейчас, когда тема этого дела затронулась сама собой, папа снова начал нервничать.

— Папа, — произнес я. — Забей.

Судя по тому, как он выдохнул, папа явно был мне благодарен за эту фразу.

— Можно я задам тебе вопрос? — не сдержался я.

И папа снова напрягся.

— Не по теме близких контактов. — Папа успокоился.

— Конечно, Ал.

— Месяц назад мы похоронили Доминик. И за этот месяц отцы тех, кто жил с ней в одной квартире вдруг заинтересовались их половой жизнью. Это заговор?

— Ты сам-то понял, что спросил? — уже строже спросил папа. — Нельзя даже шутить на тему смерти Доминик, это большое горе.

— Тогда объясни мне, какого черта траур по ней проходит весьма странно? Билл забирает Луи прямо с похорон на сомнительное лечение и вообще открещивается от того, что у него была дочь, семья готовит очередной огромный праздник, а сейчас с тобой занимаемся тем, что пытаемся выяснить кто я: извращенец, педик или педик-извращенец?

Может, перегнул, согласен. Но, честно, очень мне хотелось задать этот вопрос хоть кому-нибудь, потому что у меня за месяц сложилось такое впечатление, что о смерти Доминик скорбит только Луи.

— Хорошо, — мирно сказал отец, присев на кровать. — Какие, по-твоему, должны быть мои действия на данный момент?

— Поговори с Биллом, — выпалил я.

— По поводу?

— По поводу Луи.

— Он лечится.

— Еще пару дней такого лечения и придется от этого лечения лечить Луи уже в специально обустроенном диспансере, — сказал я.

Папа замялся.

— Он его сын, — устало сказал он. — Биллу лучше знать. Это не...

— Не наше дело? — вскинул брови я.

Папа промолчал. По одному его взгляду я понял, что он согласен со мной, именно поэтому еще не сорвался на крик.

— Мама попросила тебя не лезть? — тихо спросил я. — Не отвечай.

— Подумай, Ал. Что мне сказать Биллу? — спросил отец.

Правильный вопрос.

— Ты не очень загружен на работе? — поинтересовался в свою очередь я.

— На удивление, нет.

— Давай ты сам посмотришь на Луи. И сам, после этого, решишь, что сказать Биллу.

***

Палата Луи была, почему-то со стеклянными стенами. Я так понял, что для постоянного наблюдения за поведением оборотня. Наверное, стекло защищало немало заклинаний, потому что мускулатура Луи ясно давала понять, что разбить стекло — совершенно не проблема.

Нас пустили, нехотя. Скорее потому, что со мной был отец.

Луи, одетый в серые больничные одежды, немного исхудал, но красоты, на зависть, не утратил. Даже, я бы сказал, похорошел: глаза были ясные, горящие, живые.

— Я не жалею, — протянул Луи, когда мы сидели вокруг небольшого столика. — Здесь я в смирении. Божественный замысел.

Я едва удержался, чтоб не фыркнуть.

— А почему на стекле кровь? — поинтересовался папа.

— А, это я санитару голову разбил, — рассмеялся Луи. — Честно, я бы их убил всех нахрен, вместе со своим блядским папашей, который каждый день приходит и торжествует. Но я человек веры, поэтому любая жизнь бесценна.

Папа улыбнулся и, поднявшись на ноги, удалился. Видимо, с первых слов прочувствовал то, о чем я говорил.

— Луи, пойдем домой, — шепнул я.

Луи закатил глаза.

— Не время, — изрек он.

— А когда будет время?

— Когда Божий замысел подойдет к концу.

— Я больше не могу это слушать, — вспыхнул я, вскочив на ноги. — Ты сейчас серьезно?

— Вполне, — кивнул оборотень. — Знаю, ты не веришь в Бога...

— Да, я не верю библейские сказки о сотворении мира, мне ближе теория Большого Взрыва. Я искренне уважаю чувства верующих, — сказал я. — Но поддерживать твой нездоровый и стремительно развивающийся фанатизм не собираюсь.

— Ну что ты драматизируешь? — улыбнулся Луи.

Мне показалось, что он надо мною издевается.

— Что Библия говорит о волшебниках?

— «Ворожеи не оставляй в живых», Исход, 22:18, — мигом отрапортовал Луи.

— Ты волшебник, Луи. Ты уже грешен. Шах и мат, святоша, — кивнул я. — Я понимаю, что тебе надо полечить нервы, поэтому снова настаиваю на том, чтоб ты забухал, поэтому принес тебе флягу. Ты же знаешь, что все вот это вот: лечение, нервы, уход в религию, из-за того, что случилось с Доминик.

— То, что случилось с Доминик — мое наказание за жизнь без морали и смирения, — уверил меня Луи.

Я закрыл лицо рукой.

— Ну ты себя слышишь? Это не твоя вина! — Тем более что это, отчасти, моя вина. И то, что происходило с оборотнем, тоже.

Но Луи совершенно не шутил.

— За всю свою жизнь я нарушил половину заповедей...

— Скажи еще, что это все из-за твоего прелюбодеяния, — фыркнул я, но поймал взгляд зеленых глаз Луи. — Бля, ты серьезно?

— Господу известны мои грехи, — сказал он. — Проклятье волка было первым звоночком. Я не сделал выводы, и расплатился снова, но когда мне, наконец, открылась истина и я покаялся, все изменилось.

И тут я поймал себя на том, что спорю с нездоровым человеком, уж простите, святой отец, но это был нездоровый человек.

И, чтоб вы понимали, если у меня и была крупица сомнений в том, стоит ли мне брать на себя ответственность за воскрешение Скорпиуса посредством очень сомнительного ритуала, то сейчас сомнения отпали.

Пусть хоть на заборе этот ритуал воскрешения будет написан, я все равно это сделаю.