Заблуждение.
Я ехал дальше, вниз к «сердцу села». Рядом было множество магазинов и домов.
Чтоб не было скучно, я включил музыку, как вдруг уловил интернет. «Надо бы написать Си», - решил я и начал воплощать свою идею.
- Си, я наконец-то в родном селе. Скоро встречусь с бабушкой, - написал я.
Ответ вновь не заставил себя долго ждать. Всегда удивлялся, как у него получается быстро отвечать.
- Здравствуй, Винсент. Я рад, что ты приехал! Поздравляю! Как выдалась поездка? - отписался Си.
- Знаешь, я бы не подумал, что простая прогулка на велосипеде развеселит меня. Ведь я просто море времени просидел дома, а теперь вообще, за несколько километров от него.
- Значит, мой совет тебе пригодился? - ответил Си и добавил радостный смайлик.
- Естественно! Спасибо тебе! Мне это очень ценно, - написал ему я.
Си вышел из сети, а я, тихо радуясь покатил дальше, к родной улице.
Я вспоминал, как с Френсисом бегал по дорогам и играл в футбол, как мы специально сбегали из дома на рыбалку с Серафимом Игнатьевичем.
Кстати о нём. Это сосед моей бабули, мы часто оставались у него играть в карты и читать книги. Судя по тому, что его «Нива» была припаркована, Серафим Игнатьевич был в селе.
Это мужчина лет сорока восьми, с бородой и густыми чёрными волосами с проплешинами седины. Обычно ходил в рубашках и джинсах, накинув на себя кожаную куртку. Всегда носил с собой сигареты и зажигалку. Часто придумывал детям загадки и рассказывал анекдоты, по вечерам сидел за столом с бутербродами и читал газеты, а иногда и философию.
Я увидел его силуэт в окне и прокричал:
- Здравствуйте, Серафим Игнатьевич! Как Ваши дела?
Наш сосед не понял кто это, и выйдя на крыльцо, пробасил:
- Винсент? Внук Элизабет Романовны? - произнёс он, прокашлялся, протёр глаза и уже радушно продолжил - Чтоб тебя! Как вырос, книги то читал небось в своем душном городе?
Я подкатил ближе и слез с велосипеда, пожав руку Серафиму.
- Да, читал, конечно. А Вы как поживаете?
- Ты проходи, проходи. А то как не
родной, - сказал Серафим Игнатьевич и жестом показал пройти в его дом, а сам ушёл на кухню ставить чайник.
Я припарковал свой транспорт и прошел в дом, сняв обувь и оставив ее на пороге. Закрыв дверь, я осмотрелся.
Домишко был тем же старым, с обоями и множеством пылесборников, таких как виниловые пластинки, книги, журналы и документы, множество техники и старых солдатиков. Помыв руки, я сел на деревянный стул.
Дядька Серафим прервал тишину:
- Какой чай ты будешь?
- А какой есть. Чёрный конечно.
Положив пакетик чая в кружку, сосед наш налил в неё кипяток и поставил рядом со мной, а сам сел на стул напротив меня.
- Ну, кхм, рассказывай. Где был, что видел, кого видел, - Стал расспрашивать меня Серафим Игнатьевич.
Я подумал над ответом и начал свой рассказ.
- Много работал, спал, ел, рисовал. Убирался.
Дядька рассмеялся и похлопал меня по плечу.
- Ну, что не меняется, так это твоя сухость в ответах. Ладно, а как добрался то?
- Как видели, на велосипеде. Долго ехал, ночевал сначала в лесу, потом в деревне. Часто рисовал, однажды в дождь попал, - снова сухо ответил я.
Я не умею рассказывать красиво истории, так, чтоб было захватывающе. Никогда не умел, а если и мог, то значит я ошибался.
- Ну, хорошо, - сказал мой собеседник и отпил минеральной воды из бутылки, которая стояла под столом и продолжил, - а у нас в «Золотистом береге» всё спокойно, относительно. Сам понимаешь.
- Понимаете, Серафим Игнатьевич, я очень бы хотел с вами подольше поговорить, но я спешу к своей бабушке. Я сюда и приехал, чтоб её увидеть, - воодушевлённо произнёс я и стал выходить из-за стола, позабыв о чае.
Повисла тишина. Сняв свою шляпу, Серафим немного мрачно проговорил:
- Винсент, ты понимаешь, ты немного опоздал. Элизабет умерла три года назад, но её дом остался, вдруг ты приедешь.
В тот момент я не ответил дядьке Серафиму. Я кивнул головой и шатаясь, побрёл в сторону опустевшего дома.
Солнце издевательски светило, птицы с насмешкой пели и вся деревня заливалась майским зноем на зло мне. Дорога казалась невыносимо длинной, ноги не шли, глаза горели и кричали, чтоб я моргнул и пустил слёзы, но не мог. Велосипед остался у Серафима Игнатьевича, мне было не до него.
В моём теле оставались лишь вопросы, почему я не подумал о том, что я настолько испугался реальности и жить дальше, что не заметил, как погибла моя бабушка. Уже не казалось таким приятным, что я сейчас на воздухе и в родном месте, нет. Казалось, что я в плену своих надежд и ложных ожиданий.
В глазах помутнело, голова трещала, словно стадо баранов. Качаясь, я шёл, повторяя в мыслях одни и те же фразы: «Нет», «Ты должен быть знать» и «И что мне делать?»
Ослабевшие ноги волочились по земле, но удар адреналина взбодрил меня.
Мои нервы сдали. Я побежал к дому, подняв пыль. Колени ныли, живот болел, голова кружилась, а сердце обливалось кровью. Деревья мелькали мимо меня, птицы улетали от моего топота, а дети закрывали глаза от пыли, которую я поднял. Мне было плевать на это.
Добежав до проклятого здания, я ворвался через дверь и увидел лишь старую кухню, стол, знакомое зеркало и ещё даже не закончившийся флакон любимых бабушкиных духов.
Я упал на колени.
«Боже, как я мог!? Я не успел... Нет, Серафим Игнатьевич пошутил!» - с лёгкими нотками безумия подумал я.
Почти падая от бессилия и горя, я поскользнулся на ковре в попытках встать. Забывая о ноющей боли в колене, я рванул в остальную часть дома, снося перед собой всё, что есть. Двери были раскрыты, солнце всё так же насмешливо светило яркими лучами, как на зло, на любимые тапочки, радио и чайный сервиз бабушки.
Грохнувшись на запылившийся диван, в оглушающей тишине я заплакал.
Слёзы быстро протекли, оставив меня в полном одиночестве, опустошённым и вымотанным. Я ничего не чувствовал, в моём теле было пусто. В голове лишь был ужасный ультразвуковой писк, который появился из-за давления тишины. Светило ушло, оставив после себя еле заметный румянец наступавшего вечера. Я закрыл рукавом лицо, не желая видеть этот проклятый мир.
Часы, находящиеся в гостиной, как похоронный метроном тикали. Тишина проедала уши, щёки горели от подсохших слёз.
Остальную часть дня я провёл лёжа на диване, надеясь, что умру от горя во сне.
Но следующий, печальный и до безумия ненавистный день настал, после мучительной ночи и нервного сна.