Глава 21
Я там новую работу написала, жду вас теперь там.
Приятного прочтения ))
—————————————————-
Ночь в корпусе была густой и тяжелой, как остывшая смола. Адель вошла в комнату почти бесшумно, стараясь не разбудить девочек, но тишина здесь казалась оглушительной. В слабом свете луны, пробивавшемся сквозь шторы, она видела очертания чемоданов, аккуратно собранных у дверей. Каждая вещь в этой комнате теперь кричала о конце.
Адель не стала переодеваться. У неё не было сил даже на то, чтобы снять кроссовки. Она просто рухнула на кровать, как подкошенная, лицом в подушку. Ткань мгновенно впитала новую порцию горячих, горьких слез.
До автобуса, который отвезет их в аэропорт, оставалось около двух часов. Сто двадцать минут до того момента, когда она навсегда пересечет те самые ворота, за которыми скрылась Вика.
Адель ненавидела эту комнату. Ненавидела запах казенного постельного белья, ненавидела тихий сап Саши на соседней кровати, ненавидела саму себя за то, что позволила себе так сильно прикипеть к человеку, который сейчас был всего в паре километров от неё, но при этом — на другом конце вселенной.
Сон не шел. Стоило ей закрыть глаза, как перед мысленным взором вспыхивали кадры последних недель, разрезая сердце на куски.
Вот Вика в первый день — строгая, в белой рубашке, с тем самым взглядом, от которого по коже бежали мурашки.
Вот их первый поцелуй, пахнущий солью и страхом.
Вот Вика на коленях перед ней вчера утром, нежно дующая на разбитые ссадины.
«Больно?» — спрашивала она.
— Сейчас — невыносимо, Вик, — отвечала Адель в пустоту холодной комнаты.
Она вспомнила, как Вика уходила с тропинки. Быстро. Слишком быстро. Как её плечи подрагивали, а шаги становились всё решительнее, словно она убегала от собственной боли. Этот образ застыл в сознании Адель, как выжженное клеймо. Последнее, что она видела — это спина человека, ставшего для неё целым миром.
Адель перевернулась на спину, глядя в темный потолок. Слезы стекали в уши, щекотали шею, но она не вытирала их. Какой смысл?
«Я люблю тебя», — эхом отдавалось в голове. Эти слова, которые еще пару часов назад казались спасательным кругом, теперь превратились в якорь, тянущий на дно. Любовь не спасала от разлуки. Она только делала её мучительнее.
Она вспомнила тетрадь. Те заметки, которые Вика писала своей рукой. Каждое слово там было обещанием. Но сейчас, в предрассветных сумерках, все обещания казались призрачными. Семь тысяч километров. Разные часовые пояса. Разные жизни.
Адель сжала в кулаке простыню. Ей хотелось вырвать это время из календаря, повернуть его вспять, остаться навсегда в том моменте на диване в вожатской, где не было завтрашнего дня.
За окном начал сереть небосвод. Лагерь медленно, неохотно готовился к последнему утру. Где-то в коридоре послышались первые шаги вожатых других отрядов. Время истекало.
Адель закрыла глаза, пытаясь задержать в памяти запах Вики, её шепот, тепло её рук. Но реальность была неумолима. Через два часа она сядет в автобус. Через пять — в самолет. И это лето, самое прекрасное и самое болезненное в её жизни, официально превратится в воспоминание, которое ей придется нести в себе через всю огромную, холодную страну.
Слезы всё еще текли, но теперь они были тихими. Это была не ярость, а глубокое, опустошающее принятие. Она любила. Она была любима. И это было единственным, что имело значение, даже если прямо сейчас её сердце превращалось в пепел.
***
Не успела Адель провалиться в тяжёлое, липкое забытье, как почувствовала, что её плечо настойчиво трясут.
— Адель... Аделька, вставай. Автобус приехал.
Голос Саши доносился словно из-под толщи воды. Адель открыла глаза и тут же зажмурилась от резкой боли. Это был тот самый тип сна — рваный, душный, после которого чувствуешь себя не отдохнувшим, а избитым. Голова гудела, веки распухли так, что едва размыкались, а во рту был привкус горечи и соли. Лучше бы она вообще не закрывала глаз.
Она села на кровати, дезориентированная и разбитая. В комнате горел тусклый верхний свет, который казался невыносимо ярким. Мальчишки-дежурные уже зашли в комнату; один, стараясь не смотреть на зареванную Адель, молча подхватил её тяжелый чемодан. Глухой стук колесиков по полу прозвучал как финальный аккорд. Всё. Вещи ушли. Её здесь больше ничего не держит.
Адель замерла, уставившись в одну точку на стене, где еще вчера висел их отрядный плакат. И в этой звенящей тишине предрассветного часа её накрыло. Снова.
Воспоминания начали пронзать сердце, одно за другим, остро и безжалостно.
Она вспомнила Сашу — как в первый день они сидели на этих самых кроватях, чужие и ершистые, и как потом Саша стала её единственным якорем. Вспомнила их шепот по ночам, когда Саша гладила её по руке, пока Адель задыхалась от первой обиды на Вику.
Вспомнила мальчишек — их глупые шутки в столовой, то, как они защищали её на "Зарнице", как Вадик по-братски делился шоколадкой, когда видел, что Адель "накрывает".
Они стали её семьей, шумной и нелепой, которую она теперь должна была оставить.
Вспомнила Ваню. Тот вальс на берегу моря, когда закат окрасил мир в розовый. Вспомнила его теплые ладони и простую, легкую радость. С ним было так легко дышать... но дышать хотелось только там, где было больно.
И, конечно, Вика.
Образы вожатой вспыхивали перед глазами, как кадры кинопленки, которую бросили в огонь.
Вот Вика — холодная "Виктория Сергеевна", чеканящая шаги по плацу.
Вот Вика на пляже, когда между ними впервые искрило так, что воздух плавился.
Вот её руки в медицинском кабинете — такие уверенные и такие дрожащие одновременно. Адель до сих пор чувствовала фантомное тепло её дыхания на своих разбитых коленях.
«Я люблю тебя, Аделька...» — этот шепот в вожатской теперь резал слух сильнее любого крика. Адель вспомнила, как Вика перебирала её кудри, как улыбалась ей в губы, как на секунду забывала о своих чертовых правилах и становилась просто девчонкой, которая до безумия боится потерять свою любовь.
А потом — та тропинка. Последний взгляд. Вика, уходящая в темноту. Она ведь даже не обернулась. Адель знала, почему — потому что Вика тоже сейчас где-то там, за закрытыми воротами, разлетается на куски.
— Адель, надо идти, — тихо позвала Саша, протягивая ей куртку.
Адель подняла голову, и слезы снова хлынули из глаз — неудержимо, отчаянно.
Она плакала некрасиво, навзрыд, хватая ртом холодный воздух. Ей казалось, что если она сейчас выйдет из этой комнаты, она просто перестанет существовать. Всё, что составляло её жизнь последние три недели, останется здесь: этот запах сосен, этот шум прибоя, этот невыносимо любимый и невыносимо далекий человек.
Она ненавидела каждый сантиметр этого корпуса, потому что он помнил её счастливой. Она ненавидела рассвет, потому что он означал разлуку.
— Я не могу... Саша, я не могу её здесь оставить, — просипела Адель, задыхаясь от рыданий.
Саша просто обняла её, давая выплакаться в последний раз. В коридоре уже слышались голоса других ребят, хлопанье дверей автобуса, команды старших вожатых. Мир продолжал вращаться, лагерь закрывался на пересменку, и никого не волновало, что у семнадцатилетней девочки только что вырвали сердце и оставили его гнить на пыльной дорожке у ворот.
Адель сделала последний, судорожный вдох, вытерла лицо рукавом и, шатаясь, пошла к выходу. Она не оборачивалась. Она знала, что если посмотрит назад, то просто упадет на эти ступеньки и больше не встанет.
Впереди был Питер. Впереди была неизвестность. А позади — выжженная земля и голос Вики, который теперь будет сниться ей каждую ночь до тех пор, пока они снова не встретятся. Или пока Адель не разучится чувствовать совсем.
***
Воздух на парковке был ледяным и колючим, типичным для трех часов утра в предгорьях. Желтый свет фар автобуса разрезал густые сумерки, а урчание прогревающегося двигателя звучало как обратный отсчет.
Адель не просто плакала — она задыхалась. Она висела на Саше, вжимаясь в неё так сильно, будто пыталась врасти, спрятаться, не пустить время дальше. Пальцы Адель судорожно сжимали ткань Сашиной куртки, а лицо было спрятано где-то в районе её плеча. Лёня стоял рядом, придерживая сумки, и его лицо было непривычно серьезным и мрачным.
Вокруг стояли старшие ребята, капитаны и ночная вожатая. Обычно в такие моменты вожатые пытаются подбодрить, шутят или говорят дежурные фразы вроде «не плачь, скоро увидимся». Но сейчас все молчали. Ночная вожатая, курившая в стороне, только тяжело вздохнула и отвела взгляд. Все они знали. Знали, что эта истерика — не просто из-за конца смены. Они знали про Вику. Знали про ту невидимую стену, которая сейчас разделяла Адель с человеком, ради которого она была готова остаться здесь навсегда. И они не успокаивали, потому что понимали: здесь нет слов, которые могли бы склеить разбитое вдребезги сердце. Это нужно было только пережить, выстоять в этом ледяном ветру.
Наступил момент, когда водитель дважды коротко сигналил. Время вышло.
Адель отстранилась от Саши лишь на секунду, чтобы снова прильнуть в последнем, самом крепком объятии. От Саши пахло домом, лагерем и спокойствием — всем тем, что Адель сейчас теряла.
— Саш, я люблю тебя безумно, — просипела Адель, и её голос сорвался на хрип. — Прости меня... прости, если вдруг что было не так. Если я была невыносимой.
Саша взяла её лицо в свои теплые ладони. Её собственные глаза блестели, но она держалась, понимая, что сейчас должна быть опорой для обеих.
— Кошечка моя, — тихо, но твердо сказала Саша, вытирая большими пальцами бесконечные слезы на щеках Адель. — Ты только не плачь так сильно. Слышишь? Все будет у тебя в этой жизни. Я обещаю, у тебя точно все будет: и любима ты будешь, и мечты твои исполнятся. Все до одной. Ты только не убивайся так, иначе мое сердце разорвется на миллион маленьких кусочков прямо сейчас.
Саша поправила капюшон Адель и слегка подтолкнула её к дверям автобуса.
— И жди меня на праздниках в Питере. Я обязательно приеду, и ты покажешь мне свою северную столицу. Мы еще погуляем по твоим крышам. А теперь всё, иди. И не оборачивайся. Так легче, Адель. Просто не смотри назад.
Адель сделала глубокий, судорожный вдох, который отозвался болью в легких. Она кивнула, не в силах больше вымолвить ни слова. Повернулась и, не поднимая головы, пошла к подножке автобуса.
Она чувствовала на себе взгляды всех, кто остался на площади. Чувствовала немой крик Вики, который, казалось, вибрировал в самом воздухе лагеря. Но она послушалась Сашу. Она не обернулась ни когда заходила в салон, ни когда автобус медленно тронулся с места.
Было ли так легче? Адель не знала. Ей не с чем было сравнивать. Ей просто казалось, что с каждым метром, отделяющим её от ворот лагеря, внутри неё умирает что-то очень важное. Она прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на мелькающие мимо сосны, и беззвучно шептала имя той, которую оставила там, в темноте закрытого вожатского корпуса.
Автобор выехал на трассу. Смена закончилась. Начиналась долгая, бесконечная дорога домой, где не было ни моря, ни костров, ни Вики. Только пустота и память, которая теперь стала её единственным проклятием и единственным сокровищем.
***
Дорога до аэропорта пролетела в тяжёлом, беспамятном забытьи. Адель вырубилась почти сразу, как только автобус выехал на трассу. Она спала на плече Лёни, и это был не отдых, а скорее обморок — мозг просто отключился, не в силах больше выдерживать накал боли.
— Адель... Аделька, приехали. Просыпайся.
Голос Лёни был тихим и очень бережным. Он аккуратно коснулся её руки. Адель открыла глаза и тут же зажмурилась от яркого, режущего света фонарей у входа в терминал. Голова взорвалась пульсирующей болью — казалось, каждый удар сердца отдаётся в висках раскалённым молотом.
Они вышли из автобуса в холодный утренний воздух. Аэропорт гудел, жил своей суетливой жизнью, но Адель чувствовала себя так, будто оказалась на другой планете. Несмотря на сотни перелётов за спиной, сейчас она абсолютно потерялась. Она смотрела на табло вылетов, на толпы людей с чемоданами, на указатели, и буквы расплывались перед глазами.
— Лёнь, я не понимаю... куда нам? — прошептала она, прижимая ладонь к пульсирующему виску.
Лёня молча взял её за локоть и повёл за собой. Он сам катил её чемодан, сам находил нужные стойки. Адель двигалась как манекен. Момент сдачи багажа тянулся целую вечность. Ей казалось, что очередь не двигается, что весы ломаются, что девушка на стойке регистрации задаёт слишком много вопросов. Каждый звук — писк сканера, грохот ленты транспортера, объявления по громкой связи — впивался в мозг иглами.
Когда она наконец получила свой посадочный талон, руки так дрожали, что она едва не выронила его.
«Санкт-Петербург. Рейс... Выход...»
Эти слова казались приговором к ссылке.
Они прошли паспортный контроль и досмотр — всё это время Адель была в каком-то вакууме. Её тело выполняло привычные действия, снимало куртку, клало телефон в корзину, но душа осталась там, за воротами лагеря, в тёплых руках Вики.
В «чистой зоне» ожидания было светлее и просторнее. И там уже сидели они — знакомые ребята, которые улетали этим же или соседними рейсами. Увидев Адель, они тут же замахали руками.
— Адель! Мы здесь!
Она дошла до них и просто рухнула в свободное кресло. Силы кончились окончательно. Ваня и пара девчонок сразу окружили её. Кто-то протянул бутылку воды, кто-то салфетки, кто-то просто положил руку на плечо.
— Эй, Шайбакова, ты совсем бледная, — тихо сказала одна из девочек, присаживаясь рядом. — Голова болит? На, выпей таблетку.
Они не задавали лишних вопросов. Они видели её красные глаза и понимали всё без слов. Эти ребята были единственными, кто разделял её боль, кто знал правду об этом лете. Они окружили её плотным кольцом, создавая маленький островок тишины и сочувствия посреди шумного терминала.
— Всё будет нормально, — Ваня неловко потрепал её по плечу. — Долетим. В Питере прохладно, отойдёшь немного. Мы на связи, слышишь? Не пропадай.
Адель слушала их голоса, и ей становилось чуть-чуть легче — самую малость, ровно настолько, чтобы не потерять сознание прямо здесь, на холодном пластиковом сиденье. Но внутри всё равно всё раскалывалось. Каждый взгляд на часы приближал момент, когда шасси самолёта оторвутся от этой земли, навсегда разрывая тонкую нить, которая всё ещё связывала её с Викой.
Она закрыла глаза, пытаясь унять тошноту и головную боль, и в шуме аэропорта ей на мгновение послышался знакомый хрипловатый голос: «Иди на огонек, Аделька. Будь сильной».
Она сжала в кармане телефон, надеясь на чудо, на одно-единственное сообщение, и приготовилась к самому длинному полёту в своей жизни. Полёту в мир, где её больше не назовут «капитаном» и не поцелуют разбитые колени.
***
Адель, всё ещё пребывая в состоянии полного опустошения, последовала за девчонками в кафешку. Её ноги двигались сами по себе, а взгляд был расфокусирован, скользил по ярким вывескам и спешащим людям. Ей было всё равно, куда идти, лишь бы не оставаться одной с собой.
Внутри кафе было тепло, пахло кофе и чем-то сладким. За одним из столиков сидели другие ребята из отряда, и они тут же подозвали Адель. Она плюхнулась на свободное место, стараясь не смотреть никому в глаза.
И тут, на стене, над стойкой, она увидела ту самую надпись: «С любимыми не расставайтесь». Сделанная кривыми, но искренними буквами, она врезалась в память. Это было словно послание из другого мира, из мира, где возможно всё, кроме разлуки. Адель почувствовала, как в груди разливается знакомая боль, но теперь в ней была и какая-то странная, горькая надежда.
Она не успела опомниться, как позади раздался тихий, но отчётливый голос:
— Девушка, вы билет обронили.
Адель обернулась. Перед ней стоял незнакомец — молодой парень, с обычной, ничем не примечательной внешностью. Он протягивал ей сложенный вдвое бумажный прямоугольник. Адель неуверенно взяла билет. Он был прохладным на ощупь. Незнакомец, не дожидаясь благодарности, быстро растворился в толпе, словно его и не было.
Адель уставилась на билет. Странно. Лёня же сказал, что у них все билеты у него. Она развернула бумагу.
Владивосток — Санкт-Петербург. Рейс на 8 утра. 25 августа.
Её взгляд упал на строчку с именем. Сердце замерло, а потом начало биться так быстро, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Это не могло быть правдой. Она перечитывала вновь и вновь, как будто буквы должны были измениться, если смотреть на них достаточно долго.
Victoria Nikolaeva.
Вдруг рядом послышались сдавленные смешки девчонок. Адель напряглась. Неужели розыгрыш? Такой жестокий, такой беспощадный. Чёрт. Но нет, их взгляды были устремлены на ту самую надпись на стене кафе.
Адель медленно подняла голову. Она была готова к тому, что сердце не выдержит.
Но там, у стойки, никого не было.
Просто обычная стена. Сука.
Что за чертовщина? В голове снова пронеслись все моменты смены, стали слишком яркими, слишком реальными. Стало невыносимо больно, так, что по телу прошла дрожь. Адель была готова разорвать этот билет, этот чёртов билет, который будто смеялся над ней, над её надеждами, над её разбитым сердцем. Готова была опять зареветь. Обидится на девочек, ведь они знали, как ей тяжело. Внутри смешался гнев, опустошения и боль. Глаза наполнились слезами, а кулаки сжались.
Но тут чьи-то тёплые, нежные руки накрыли её глаза. Это было неожиданно. И эти руки... они были знакомы из тысячи. Адель замерла, сердце пропустило все удары. Страх, что это сон, что девочки опять разыгрывают, или ей уже мерещится, сковал её.
Но в носу снова возник тот самый, родной запах. Запах Вик. Запах дома.
Руки медленно открыли её глаза и повернули к себе.
Вика.
Настоящая. Такая живая. Такая любимая. Она стояла перед Адель, улыбаясь во все свои зубы, и её янтарные глаза светились невероятным счастьем. Мозг Адель ещё не успел обработать эту информацию, ещё не успел переварить шок, как тело уже среагировало.
Адель бросилась ей на шею, крепко-крепко прижимая к себе, будто боялась, что Вика сейчас снова исчезнет. Слезы снова хлынули, но теперь это были слёзы не боли, а абсолютного, всепоглощающего счастья.
— Тише, Аделька, тише, — прошептала Вика, обнимая её так же крепко, как и час назад Адель обнимала Сашу. — Не надо меня душить. Я никуда не убегу. И меня никто не заберет. Я здесь, с тобой. И всё будет хорошо.
Адель отстранилась, чтобы посмотреть в родные янтарные глаза. Они сияли, полные нежности и облегчения.
— Это сон? — её голос дрожал. — Это правда, Вик?
— Не сон, конечно, — Вика улыбнулась, её глаза чуть покраснели, но она была самой настоящей. — Судя по твоему лицу, ты, вряд ли, спала вообще. Но ничего. Сейчас мы полетим восемь часов. Рядом. Ты ляжешь ко мне, и выспишься. Всё будет хорошо.
Вика украдкой, легко, как бабочка, чмокнула её в губы. Адель вновь обняла её, чувствуя, как её рассыпавшееся сердце медленно собирается воедино. Она начала гладить Вику по волосам, наслаждаясь этой реальностью, этой неоспоримой правдой. Трогала ее шею и плечи, боясь, что это сон.
***
Когда они сели в самолет, их руки тут же сплелись. На протяжении всего полета они то и дело касались друг друга — руки, плечи, губы. Каждый контакт был как подтверждение: «Я здесь. Ты здесь. Мы вместе». Боязнь, что кто-то вдруг исчезнет, растворится, как утренний туман, была всё ещё сильна.
За окном, сквозь иллюминаторы, уже виднелся новый, общий для них дом. Северная столица, Санкт-Петербург, встречал их чистым, прохладным воздухом и, как ни странно, теплой и сухой погодой. Город, который теперь должен был стать их новым началом.
***
Самолет мягко коснулся шасси взлетно-посадочной полосы Пулково. Адель и Вика вздрогнули синхронно, но не от испуга, а от ощущения, что их наконец-то приземлило в реальность — новую, общую, несказанно счастливую.
Адель повернулась к Вике, всё ещё не в силах поверить в происходящее.
— Вик, — прошептала она, — а ты... ты надолго?
Вика рассмеялась. Звонко, свободно, как будто впервые за эту смену. Она склонилась и нежно поцеловала Адель в нос, потом чуть дольше — в губы.
— Я навсегда, Адель. Меня перевели в университет в Питер, сказали, за хорошие успехи в организации отдыха детей в детских лагерях. — В её глазах плясали смешинки. — Так что ты уже никогда от меня не отвяжешься, Шайбакова. Можешь даже не пытаться.
Адель широко улыбнулась, и её глаза наполнились новыми слезами — на этот раз чистыми слезами радости и облегчения. Она притянула Вику ближе к себе, их тела соприкоснулись, и она целовала эти родные губы, этот вкус кофе и свободы, который теперь был её.
***
Теперь этим двум не было ничего страшно. Их история только начиналась.
Первое время было сложно. Вика сняла небольшую квартиру, а Адель, после того, как родители узнали всю правду о её «лагерном романе», столкнулась с настоящим бунтом. Протесты, бойкоты, долгие разговоры, полные запретов и страха за её «неправильный выбор». Родители не разговаривали, пытались наказать, ограничивали в свободе. Но Адель, ставшая за это лето такой сильной и верной себе, стояла на своём. Она любила, и это было единственным, что имело значение.
Иногда, спустя месяцы, когда накал страстей немного спал, мама Адель звонила и говорила:
— Дочь, главное, будь счастлива. И осторожно. Может, оно так и надо, судьбой. Если ты будешь самой любимой с этим человеком, то дай бог вам всего наилучшего. А мы уж как сможем, так поможем.
На восемнадцатилетие Адель родители сделали ей самый неожиданный и желанный подарок — ключи от небольшой, но уютной квартиры в самом сердце Санкт-Петербурга. С этим подарком они, казалось, окончательно признали её выбор.
***
И вот две девушки, такие разные, но такие близкие, учились жить вдвоем.
Вика в 7 утра была серьезной, Адель обижалась, что та не фанатеет от утренних объятий. Николаева не была сильно тактильной, но от вечных касаний Шайбаковой таяла и порой даже мурчала где-то внутри, спокойно разрешая мелкой утолить этот бесконечный тактильный голод.
Но, несмотря ни на что, девушки любили друг-друга. И, кажется, это было главное. Учились быть мягче, когда того требовала ситуация, и твердо стоять на своем, когда это было необходимо. Вика, «железная леди», училась у Адель непосредственности и открытости, а Адель, «опасная малая», училась у Вики мудрости и спокойствию.
Несмотря на характеры, каждую ночь они теперь засыпали на большой кровати, в своей квартире, прижимаясь друг к другу, как тогда, на узком диванчике в вожатской. Только теперь они знали, что никто и никуда не уедет через два дня, не исчезнет в три часа утра, не оставит одну, боясь за репутацию.
—Порой я не могу поверить, что ты теперь моя. Вот так лежишь рядом, просто. Мы ни от кого не скрываемся и не шкеримся по углам. Мне кажется, что все это сон. — шептала Адель, когда те лежали в обнимку в кровати, глядя в те самые янтарные глаза, полные любви.
—Да, Аделька, вся твоя. Давай только спать, нам рано вставать. Завтра утром еще успеем поговорить. — улыбалась уставшая Вика, у которой уже час слипались глаза от недосыпа, но слушать Шайбакову она не переставала. — У нас знаешь сколько еще таких утр будет. Миллион, малая, миллион. У нас еще все впереди.
Говорила улыбаясь и засыпая Виктория, пододвигая ближе девушку, утыкаясь носом в ее мягкие кудри.
Теперь они могли каждое утро просыпаться в этих объятиях, не боясь никого и ничего. Теперь они были настоящими. И самыми счастливыми. В их собственном Северном раю, где волны Невы были тише шума прибоя, а их любовь — сильнее любых правил.
—————————————————————
На самом деле, хочется сказать спасибо всем за поддержку и активность на моей работе, мне было безумно приятно от каждой оценки и комментария, это много для меня значит.
Ну вообщем, лучший подарок для автора это оценка его творчества, так что поделитесь впечатлениями, буду признательна :)
Ну и все мы знаем, что повторение мать учения, так что жду всех на моей новой работе.