Красные огни

Марк очнулся на матрасе; открыл глаза и первым делом увидел окно, за которым проглядывалось светлеющее небо. Пару секунд он лежал в тишине, привыкая к безмятежности рассветного часа. За спиной он слышал ровное дыхание Френсиса. Тихо, чтобы не потревожить его сон, Марк развернулся. Френсис спал к нему спиной. Одеяло съехало с его обнаженного плеча, на изгиб шеи спадали темные волосы, и он явно не подозревал о том, что Марк только что вернулся с Тени.

Усталость закрыла Марку глаза. Проведенное на той стороне время нельзя считать за отдых, как раз наоборот — последние два часа он будто занимался интенсивным кардио; ко всему прочему, гудела голова. Может, удастся поспать хотя бы час. По крайней мере, пока не проснется Френсис, будильник которого стоял на шесть.

Но волнение от новостей ксафана клокотало в теле и не давало уснуть как следует. Марк дрейфовал в полубреду смутных образов, пока не услышал вдалеке вибрацию телефона. Будильник Френсиса. Марк пытался ухватиться за крупицы сладкого полусна, когда услышал, как зашелестело одеяло. Затем почувствовал, как матрас промялся и с легкостью выпрямился, отпуская Френсиса. Тихие шаги увели того из спальни, и только тихонько щелкнула напоследок дверь. Марк остался один. Именно это одиночество стало импульсом открыть глаза. Спальня уже купалась в утреннем свете.

Какое-то время Марк лежал, позволяя себе оттянуть момент подъема. Он все еще чувствовал себя уставшим, но по крайней мере перестала болеть голова. Когда он наконец, зевая, вышел в гостиную, то обнаружил ее пустой. Из ванной доносился глухой звук струящейся воды. Пока Френсис был в душе, Марк решил соорудить завтрак. Доставая из холодильника яйца, он вдруг вспомнил одно из первых совместных пробуждений с Френсисом. Тогда он узнал, что Френсис не умеет готовить: его хватало только на жарку яичницы или полуфабрикатов из супермаркета.

— В готовке я не силен, — признался тогда сам Френсис, пока сервировал на двоих типично английский завтрак: яичница с беконом в компании загорелых ломтиков хлеба из тостерницы.

— Ну хоть в чем-то ты не силен, — с шутливым облегчением вздохнул Марк. — А то меня уже комплекс неполноценности одолел.

На эти слова Френсис только с улыбкой покачал головой. Впрочем, Марк и сам не отличался кулинарными талантами. Вот и сейчас он готовил тот же самый завтрак — устоявшийся классический вариант, который они делали по очереди в зависимости от того, кто первым оказался на кухне.

Когда Френсис вышел из душа в одних домашних трико, Марк уже заканчивал: выложил на стол яичницу, хлеб, бекон, сыр и перешел к кофемашине. Френсис обнял его со спины и поцеловал в шею. Марк развернулся и хотел ответить тем же — а там, глядишь, и до продолжения недалеко, — но ощущал острую потребность в душе. Поэтому, скользнув напоследок рукой по телу Френсиса, Марк с сожалением выбрался из его рук и направился в ванную. А когда увидел себя в зеркало — так и вовсе окончательно убедился, что это был правильный выбор. Запутанные волосы торчали в стороны не хуже игл дикобраза. Покрасневшие веки придавали виду флер болезненности. Если бы Френсис успел его разглядеть, то наверняка бы догадался, что у Марка выдалась непростая ночь.

Намыливаясь в душевой кабине, Марк пытался придумать, как рассказать о случившемся. Винить ему себя было не в чем — а значит, и Френсису тоже, — однако он считал необходимым как-нибудь смягчить новость.

"Ты знаешь, я сегодня проснулся в Тени и встретил там ксафана, который рассказал мне такое, от чего у тебя волосы на голове встанут дыбом, и не один раз..." Марк поморщился и задрал голову так, чтобы вода стекала вниз по волосам, смывая пену шампуня. На самом деле он и сам еще не определился, как относиться к тому, что узнал. Ничего хорошего в этой информации не было. Она не только не приносила ясности, но и усложняла всю ситуацию. После этой ночи он убедился в одном: бояться нужно не ксафанов.

Бояться нужно Демира.

Когда он вышел из душевой, плана разговора у него еще не было. Он присоединился к Френсису за завтраком, сохраняя молчание. Только когда тарелки опустели и были отправлены в посудомойку, в хлебнице вместо тостов остались одни крошки, а Френсис допил свой кофе и посмотрел на часы — ему вот-вот нужно было ехать в мастерскую, — Марк понял, что если он не скажет сейчас, то момент будет упущен окончательно.

— Кое-что случилось.

— Что случилось?

— Сегодня ночью я проснулся в Тени. Как в январе, помнишь?

Френсис нахмурился. С секунду осмыслил новость, оглядел его, словно хотел убедиться, что Марк сидит перед ним живой и невредимый. А затем начал расспрашивать — спокойно и неторопливо, — где именно Марк очнулся, что этому предшествовало, были ли какие-то особые ощущения накануне и связывает ли он что-то с этим происшествием.

Марк рассказал как есть. Сделал упор на странных снах, предшествующих пробуждению, но помимо этого не смог привести к предпосылкам ничего примечательного. Он описал, как очнулся у стен "Акенсе", встретил там Руби, а потом отправился домой. Френсис слушал внимательно, настороженно, даже кивнул на словах Марка о том, как он добрался до дома тайком по теням и без приключений.

На этом Марк замолчал.

— И ты вернулся? — резюмировал за него Френсис.

— Не совсем...

Марк спрятал глаза и сделал быстрый глоток из кружки, допив остатки кофе. "Мне не в чем себя винить", напомнил он себе и пару мгновений собирался с мыслями, прежде чем перейти к самой острой части рассказа.

Ксафаны общались чувствами и образами: транслировали картины, пропитанные чужими эмоциями. Они получали доступ к разуму тех, кого поглотили, как к новой базе данных из знаний и ощущений этих существ, не все из которых были людьми. А затем они могли отражать эти знания и показывать тем, кто был готов увидеть, почти как киноленту. Так Марк и видел эти картины: просто потому, что он соглашался на контакт. Он не испытывал к ксафанам ни презрения, ни ненависти, и потому не воздвигал никакого ментального барьера между своим разумом и картинами, которые они транслировали.

И все-таки разум самих ксафанов — не пустой лист. Они также наделены собственным восприятием. Они — это коллективный разум, и каждый ксафан — как звено огромной нейронной сети. Сети, по которой движется гнилостная зараза.

Эта зараза отравляет индивидуальных ксафанов, порабощая их сознание, сводя их с ума. Распространение заразы вселяет в здоровых ксафанов чистый ужас. Они чувствуют эту чуму, которая в скором времени должна поглотить их всех до единого. Они захлебывались страхом — все, как один. Марк чуть не захлебнулся и сам. Он быстро начал тонуть в их кошмаре, который пронизывала одуряющая боль. Ксафаны боялись. Ксафаны бежали. Ксафаны искали выход. И сходили с ума. Они начинали пожирать людей. И это была первая аномалия: никогда прежде ксафаны не проникали в веномы. Не пожирали разум людей, как десерт.

Но вторая аномалия была даже страшнее первой. Ксафаны начинали жрать своих собратьев.

Так они обретали плоть и становились Высшими.

И чем больше ксафанов — своих сородичей — поглощал слетевший с катушек ксафан-мутант, переродившийся в Высшего, тем крупнее и голоднее он становился. Эти зараженные, больные существа устраивали геноцид себе подобных, и нормальных, здоровых ксафанов становилось все меньше, а время утекало с такой быстротой, что скоро их не станет совсем, и тогда...

И тогда ксафан, который транслировал Марку информацию, прервал поток картин и образов, которые передавал, как единую и страшную трансляцию, от которой у Марка задрожали руки и защемило в груди. Это была прелюдия к тому, что последует.

Дальше шел ответ на вопрос: воспоминание об отце Френсиса.

Сначала Марк попал в разум Бьорна — там он узнал его имя, — и оказался под ударом боли, страха, одиночества. А потом его перекинуло в разум ксафана, поглотившего Бьорна — на долю секунды, как вспышка кометы, которой было достаточно, чтобы Марк закричал от ужаса в своей голове. Потому что ксафан, выпивший отца Френсиса, был зол и безумен. Его бесконечная тьма — залежи ужаса, которые подавили в нем всякую чистоту ума, присущую здоровым ксафанам. Он был окончательно, бесповоротно и кошмарно болен, и хотел заразить этой болью все вокруг.

А болен он был из-за Демира. Потому что первичным отравленным звеном, источником порочной гнили коллективного ксафаньего сознания, был его брат. Марк увидел его, как неуловимый и страшный образ: смутный силуэт, бездушные глаза, волна угрозы, беспощадная жестокость. И единственная цель — уничтожение светлой стороны. Ненависть, которую он к ней испытывает.

Именно он гонит тварей в прорывы. Он заставляет их лезть из веномов. Теперь Марк это знал наверняка.

Моргнув, он поднял взгляд от пустой чашки на Френсиса. Он только что сбивчиво и взволнованно рассказал о встрече с ксафаном и о том, что от него узнал. Кроме одного — он старательно обогнул момент с Бьорном. Рассказывать Френсису о смерти его отца, о том, что его пожирал бездушный и больной ксафан, было выше сил Марка. Но он сказал, что в веномы лезут только больные ксафаны — и Френсис, вероятно, сложит этот пазл сам. Может, когда-нибудь он перестанет ненавидеть всех ксафанов до единого, обвиняя всю расу за то злодеяние, которое совершил один ее больной, сумасшедший представитель.

Но ожидать этого от Френсиса сейчас, понял Марк, было бы совершенно неблагоразумным.

Френсис сидел, сцепив зубы; он слушал внимательно и спокойно, как и прежде, и не сказал ни слова. Он не пошевелился, когда Марк замолчал в ожидании, явно обдумывая услышанное; а через минуту одним махом допил остатки своего кофе и поднялся на ноги. Он выглядел мрачным и задумчивым, но что именно было у него на уме — оставалось гадать. Марк не сказал ни слова, глядя, как Френсис подхватил со столика телефон и ключи; а Френсис продолжал сохранять напряженное и гипнотическое молчание, когда обулся и покинул квартиру.

* * *

Марк моргнул и сосредоточился на улице, которая проносилась за пассажирским окном: ехали по центральному проспекту, лучезарному и оживленному с самого утра. Френсис вел машину сквозь плотный трафик дороги и слушал по радио новости. Марк молчал в размышлениях про вчерашний звонок Мун. Она хотела — практически требовала, — чтобы один из них взял на себя смены Конрада. Насколько понял Марк, Мун настойчиво пыталась перевалить смены именно на него, и чтобы Френсис сыграл в этом роль медиатора.

И Френсис, и Марк восприняли идею в штыки. Ни одному из них это не было нужно. Сидя рядом с Френсисом, пока он с ней говорил, Марк слышал из телефона ее глухие возгласы упрямства. Мун явно возмущало, что ее драгоценное кафе будет пылиться три дня без дела — с воскресенья по вторник включительно. Френсис слушал ее причитания со стоическим терпением, но в один момент оно ожидаемо закончилось. И тогда он довольно категорично заявил, что она может отрабатывать эти смены сама — или, на крайний случай, выставить объявление по поиску сотрудника. Судя по неразборчивому шипению, которое последовало из трубки, Марк понял, что идея ей показалось в высшей степени крамольной. Но в своем отказе Френсис оставался непреклонен — на том и попрощались.

Марк все обдумывал ситуацию, когда почувствовал в кармане вибрацию. В первую секунду, все еще под гнетом этих мыслей, он испугался, уж не вздумала ли Мун звонить ему напрямик. Достав телефон, Марк выдохнул: всего лишь отец. Он взял трубку, и Френсис сразу убавил радио в ноль.

Отец первым делом поинтересовался, не разбудил ли. Марк ответил, что едет на работу, так что нет. Отец заметил, что давно не виделись. Марк пообещал, что зайдет в выходные, и к своему удивлению услышал:

— В выходные меня не будет. Внеплановый аудит. Улетаю завтра. Поэтому и звоню — не посидишь с Эвелин?

Марк не сразу нашелся с ответом. С тех пор, как он осенью со скандалом съехал с отцовской квартиры, отец просил его пожить с Эвелин всего пару раз. И все разы он предупреждал заранее, за неделю точно. А тут — за день.

Отец, услышав молчание, добавил, что коллега, который должен был проводить грядущий аудит в Кёльне, заболел, так что требуется срочная замена аудитора.

— Вернусь в воскресенье дневным рейсом.

Марк сразу вспомнил, что на вечер воскресенья был назначен рабочий выход в Тень. Но если отец прилетит днем, то это не должно помешать теневым делам. Чему, однако, это помешает — так это работе в кафе.

— Я работаю в пятницу и субботу, пап.

— В пятницу она в школе до четырех, ее только отвезти и забрать. Но в субботу ей, конечно, не сидеть бы одной — небось чего учудит...

Тут Френсис, который по обрывистым репликам Марка понял ситуацию, вмешался с фразой:

— Да просто возьмем ее в кафе.

— Кто это там у тебя? — встрепенулся отец.

Марк едва подавил вздох: исключительно когда не нужно, отец всегда вдруг оказывался самым чутким и прозорливым человеком на свете.

— Мой друг. Коллега. Друг. — Марку тут же почудилось, что это прозвучало странно, и он поспешил добавить: — Присмотрю, конечно. В субботу возьму ее в кафе.

Воцарилось молчание. А затем отец с явным сомнением спросил:

— А у вас там чисто? Туалет есть?

— Господи, конечно, есть... — пробормотал Марк. — Я что, по-твоему, в пещере работаю? У нас даже этаж для персонала есть. Там диван. Она и поспать сможет, если что.

— Ну и прекрасно. Возьмешь ей методичку по математике, чтоб она в баклуши не била. Ей скоро в гимназию, она не должна отстать.

Марк едва удержался от того, чтобы не закатить глаза к бежевому потолку салона.

— Она даже не начала учебу, а ты уже говоришь про отстать?

— Ей нужна крепкая база! — напористо ответил отец. — Она у меня там самой умной будет!

Впрочем, отец не стал вдаваться в свои планы на Эвелин — он и без того распространялся об этом уже не раз — и закруглил звонок коротким обзором грядущей вахты Марка.

Отключившись, Марк вздохнул:

— Мечта всей его жизни — чтобы хоть кто-то получил в нашей семье нобелевскую премию по математике. На меня надежды уже нет — вот он и взялся за Иви.

— Она-то, может, и получит, — заметил Френсис, который был в курсе, что с этой осени Эвелин начнет обучение в математической гимназии, в которую поступила с первой волной. Эта новость, разумеется, била из отца нескончаемым потоком родительской гордости.

Смены Френсиса — и в тот день, и на следующий — прошли без особых событий. В четверг вечером, сразу после работы, Френсис отвез Марка в родительский дом. Рюкзак Марка, с ноутбуком, книгой по мифологии и вещами для ночевки, лежал сзади, а сам он сидел на пассажирском и вздыхал, глядя на знакомые с детства улицы, по которым они подъезжали к отцовскому дому. Френсис заехал на подъездную дорожку, подперев одинокий Опель отца. Двигатель Форда тихонько урчал в тишине салона. Вытянув голову, Марк увидел, что на кухне сквозь занавески пробивается свет. Эвелин, вероятно, прямо сейчас варварски опустошает содержимое холодильника, перетаскивая плотный и наверняка сахарно-углеводный ужин к телевизору, у которого намеревается сидеть до полуночи. Так она вела себя каждый раз, когда отец уезжал в командировку — и попытки Марка взять ситуацию под свой контроль всегда оборачивались провалом.

Марк перевел взгляд на Френсиса. За то время, что они встречались, он впервые останется присматривать за Эвелин: предыдущие разы были до того, как Марк к нему перебрался.

— Без тебя будет непривычно, — подумал Марк вслух.

— Ничего, хоть отдохнешь, — ответил Френсис; закинув руку на руль, он постукивал по кожаному ободку и оглядывал дом. Через секунду он посмотрел на Марка. Их взгляды встретились, и Марк не сдержал улыбки.

— Я от тебя не уставал.

— Знаю.

Френсис протянул руку и провел большим пальцем по его щеке. Марк потянулся вперед, и они встретились в поцелуе. Тут Марка пронзила мысль, что Эвелин, может быть, подглядывает в окно. Он тут же отстранился со смущением, как будто его уже застали с поличным. Почему-то от мысли, что Эвелин и отец все узнают, становилось не по себе. Наверное, потому что Эвелин в его глазах была слишком маленькой, чтобы знать о нем такие вещи; ну а отец просто не поймет.

Он вытянул с заднего сиденья рюкзак, а затем вылез на подъездную дорожку.

— Подъеду в половину восьмого, — кинул напоследок Френсис.

Марк кивнул и захлопнул дверь. Френсис сдал назад и резво вырулил на дорогу, а Марк направился в дом, выискивая в кармане ключи.

Наутро Френсис был у дома в строго назначенное время. Марк как раз соорудил себе намасленный тост, когда увидел его в окно кухни. На более основательный завтрак у него не хватило ни времени, ни аппетита: он забыл поставить будильник и чуть не проспал.

Эвелин уже собралась и ждала рядом, нетерпеливо притопывая ногой. Она надела васильковое платье до колен, заплела две толстые косички и хмурилась на то, как Марк пытается совладать с тостом, который от спешки чуть не вылетел из его рук.

— Мы опоздаем.

На это Марк возразил, что ничего подобного, к тому же их отвезет друг — а увидев на улице рыжий Форд, добавил, что тот уже на месте.

Эвелин как будто без удивления спросила:

— Конрад?

К Конраду она питала самые нейтральные чувства. Говоря иначе, они никогда особенно не разговаривали, не заинтересованные друг в друге. Даже когда Марк учился в школе и периодически забегал вместе с Конрадом после уроков на обед или настолки, Эвелин почти никогда не напрашивалась на их общество.

— Нет, другой, — разбил ее ожидания Марк. С тостом в одной руке и рюкзаком сестры в другой, он вышел в коридор.

— У тебя есть другие друзья? — удивилась Эвелин, следуя за ним по пятам; ее голос прозвучал невинно, но Марку все равно почудилась в нем насмешка.

— А ты думаешь, я асоциальный дикарь?

Закусив тост в зубах, он присел на корточки, чтобы зашнуровать кроссовки.

— Ну ты же рассорился с Джудит, — резонно заметила Эвелин; ее звонкий девчачий голос прозвучал не в меру осуждающе.

Общение с Джудит у нее шло гораздо бодрее, чем с Конрадом. Раньше Джудит тоже часто забегала к Марку домой и всегда могла найти общий язык как с его отцом, так и с сестрой. С Андреасом она говорила об учебе, университетах и карьерных планах. А с Эвелин принимала снисходительную манеру опекающей наставницы, умудренной жизненным опытом.

Закончив обуваться, Марк вынул тост изо рта и заметил:

— Это не единственные мои друзья.

— Других я не видела.

— Ну вот и увидишь.

Эвелин хмыкнула, однако молча подхватила сумку с вещами для бассейна и вышла с Марком за порог. Утреннее солнце заливало всю улицу. Теплый ветерок дотронулся до обнаженной кожи предплечий. Щурясь в солнечных лучах, Марк бросил взгляд на Форд.

Он не мог разглядеть Френсиса — солнечные лучи бликовали на кузове и лобовом стекле. Рыжина покрытия сияла с ослепительной резкостью. Судя по всему, свободное время Френсис потратил на мытье машины. Издали, не присматриваясь к нюансам, легко было поверить, что машина только что вышла с конвейера. Однако коцаные ободки колес и мелкие трещины покрытия выдавали то, что машина уже повидала кое-что на своем веку. На взгляд Марка, ее это только красило. Френсис не был любителем стерильного совершенства — витринных образцов, чистых и пустых. Ему нравилась глубина — что-то со сложившейся историей, с характером, как он выражался. Марку полюбился его образ мышления. Он даже замечал, что начал перенимать некоторые его нюансы, и втайне этим гордился.

Пока Марк запирал парадную дверь, Эвелин спрыгнула со ступеньки, размахивая бассейной сумкой, и критично прищурилась на Форд.

— Какая большая машина, — решила она. И вправду, Форд казался ярче и массивнее Опеля отца — как более крупный хищник, подкравшийся со спины.

Марк поторопил Эвелин в машину. Он усадил ее на заднее сидение и сел рядом, чтобы не оставлять одну — вдруг ей станет неловко. Он понял, что не ошибся, когда увидел, как она напряженно прижала сумку к груди.

Френсис оглянулся на Марка, который как раз откусил от тоста хороший кусок.

— Приятного аппетита.

— Обещаю не крошить, — с набитым ртом ответил Марк и с хрустом начал жевать.

— Да я привык уже, — отозвался Френсис и перевел взгляд на сестру. — Ты Эвелин? Я Френсис, друг Марка.

— Привет, — ровно сказала она, не пошевелившись ни одним мускулом, как под прицелом ружья.

Включив заднюю передачу, Френсис вырулил обратно на дорогу со словами:

— Я вроде понял, где школа, но если перепутаю поворот — скажи. Я в этих местах не знаток.

Эвелин не ответила, но кивнула, и Френсис прибавил громкость молчавшего прежде радио. Вместо привычной электроники, хауса и эпизодических вставок хип-хопа в смеси с роком, радио заиграло на попсовой волне, которую Френсис всегда обходил стороной. Проигрывалась одна из популярных песен Леди Гаги. Френсис начал настукивать пальцами по рулю в такт мелодии.

Марк чуть не рассмеялся от нелепости его выбора.

— Ты радио не перепутал?

— Нет, не перепутал, — весело ответил Френсис. — Классная песня.

Глаза Эвелин расширились до размеров каштанов. Однако в голосе оставалось сомнение, когда она спросила:

— Тебе тоже нравится Гага?

— Под настроение очень даже, — согласился Френсис. — Хотя мне все равно кажется, что ее лучшие песни — это те синглы, которые вышли с альбомом "The Fame". Знаешь их? — и он перечислил известные хиты.

Глаза у Эвелин вспыхнули, как два разгоревшихся угля.

— Покер фейс — моя любимая песня!

— И не говори. Она у меня на репите неделю играла, когда Гага ее только зарелизила, — подкинул дров Френсис.

От такого заявления Марк неудержимо прыснул и поспешил прикрыть рукой рот. Френсис стрельнул в него игривым взглядом в зеркало заднего вида. Эвелин ничего не заметила: она вдруг, как заведенная, затараторила про популярные синглы, а потом заявила, что на грядущий школьный выпускной готовит с подругами танцевальный номер под песню "Just Dance". Френсис начал расспрашивать про танец, а Марк удивленно покосился на сестру. Об этом он даже не знал.

Поездка пролетела вмиг. Эвелин вывалила перед Френсисом все свои танцевальные стремления и музыкальные пристрастия и даже не заметила, как машина затормозила на парковке школы. Только когда Френсис объявил, что они на месте, она моргнула так, будто забыла, куда они вообще ехали. За окном стояла школа: трехэтажное здание из красного кирпича с большими окнами, огороженное металлической оградой. Из машины Эвелин вылезала с явной досадой. Напоследок, уже снаружи, она рьяно помахала Френсису на прощание. На Марка он обратила внимания не больше, чем на цветущие кусты, вдоль которых она весело пошла.

Марк перелез на переднее сидение, провожая Эвелин удивленным взглядом. Френсис тем временем переключил попсовую волну на гораздо более характерную и привычную электронику.

— Откуда ты знал, что ей зайдет Гага? — Марк посмотрел на Френсиса, как на шамана-колдуна, чьи предсказания сбывались с математической точностью.

Френсис улыбнулся.

— Ничего я не знал. Я просто включил радио и импровизировал.

Он опустил стекло, чтобы в салон проникал свежий воздух, и с хрустом гравия под колесами вырулил на дорогу.

День пролетел беззаботно и быстро. Марк ушел с работы уже в три часа, чтобы успеть забрать Эвелин из школы. Френсис подумывал поехать вместе, но в итоге остался прикрывать Марка на смене, не в малой степени потому, что Мун хотела подойти через час — проверить отчеты и доходы за последнее время. Марк был убежден, что Френсис сказал ей, что прикрывает Марка, ведь она бы ни за что не пришла заниматься бухгалтерией в его смену.

Сначала Марк доехал на метро до дома, а оттуда взял отцовскую машину и поехал за сестрой. Когда на выходе из школьных ворот Эвелин увидела поджидающий ее отцовский Опель, она явно приуныла. Она забралась в салон рядом с Марком, молча пристегнулась и вытянула свои длинные, влажные после бассейна волосы из-под ремня, крепко перехватившего ей торс.

Впечатленный успехом Френсиса в подходе к сестре, Марк по пути домой попытался расспросить ее про день. Эвелин отвечала отрывисто и все больше смотрела в окно. То ли у нее просто не было настроения, то ли не было настроения именно на Марка. В итоге он оставил попытки. Кажется, нравиться младшим сестрам — прерогатива не братьев, а их обаятельных друзей.

По договоренности, следующим утром Френсис подъехал к восьми. Это было субботнее утро, и торопиться было некуда (кроме, разумеется, работы за стойкой, но Марк все больше замечал, что они с Френсисом единодушно воспринимали это все больше как развлечение и способ вместе скоротать дни, чем как реальную обязанность). Эвелин уже собрала сумку — Марк дважды напомнил ей про методичку по математике, которую она упорно пыталась забыть, — и они покинули дом.

На этот раз Эвелин пошла к машине первее Марка, поэтому он почувствовал себя вправе, посадив ее назад, самому усесться вперед. По радио играла вчерашняя попсовая волна. Френсис спросил Эвелин про ее вчерашний день. Она рассказала про злого учителя естествознания, который валил всех на тесте, про дразнящего ее на перемене одноклассника и про бассейн в конце дня. Френсис подхватил тему спорта, рассказав, что в школе занимался баскетболом. Марк внес свои пять центов тем, что вспомнил свои несчастные попытки ходить с Конрадом на волейбол, куда он все-таки на пару месяцев записался, чтобы отец окончательно отстал от него со своими естественными науками.

Френсис посмеялся и сказал:

— Зато взгляни на себя сейчас. Бег, сквош, даже иногда отжимаешься по утрам.

— На тебя насмотрелся.

— Смотри-ка, я на тебя хорошо влияю.

— Это мы еще посмотрим, — с шуткой проворчал Марк.

Кафе встретило их благословенной тишиной. Марк поднял ставни, и утренний свет залил первый этаж, освещая чистый паркетный пол и сверкающие столики с аккуратно поднятыми на столешницы стульями. Полированная стойка блестела, металл кофемашины сверкал, белые чашки на ней возвышались аккуратными башенками дном кверху. На пустующей витрине для выпечки ни одного пятнышка — стекло такое чистое, что легко поверить, будто его нет вовсе. Судя по всему, Френсис провел вчера образцовую уборку. Марк не преминул это подметить, пока опускал стулья на пол с тихим стуком ножек.

Френсис фыркнул:

— Мун со своими счетами и цифрами меня чуть в кому не вогнала. Хуже налогового инспектора. Я пытался развлечься, как мог. — И он повернулся к топтавшейся на пороге Эвелин, которая с задумчивым лицом оглядывала освещенный солнцем этаж. — Так, крошка, что будешь пить?

Та сделала осторожный шаг вперед, теребя в руках свою коралловую сумочку.

— А что есть? — неуверенно спросила она и встала на цыпочки, пытаясь с высоты своего роста высмотреть, что находилось за стойкой. Ее взгляд упал на холодильник с газировкой, но тут же скользнул дальше, остановившись на упаковках чая разных сортов, которые выстроились на настенной полке.

— Все, что только захочешь, — с щедростью гостеприимного хозяина провозгласил Френсис. Он зашел за рабочую сторону стойки и начал подготавливать кофемашину к работе.

Эвелин, глядя на его ловкие движения, заявила:

— Я буду кофе!

Марк, который как раз опустил последний стул, кинул на нее предупреждающий взгляд.

— Отец не разрешает тебе кофе.

У Эвелин сделался такой вид, будто Марк выдал невероятную глупость.

— Я все равно его пью, когда он не видит.

— Кто бы сомневался...

— Я думаю, ничего плохого от одного шота не будет, — заметил Френсис от кофемашины. — Что-нибудь с большим количеством молока. Или мокку с убойной дозой какао.

Марк продолжал хмуриться. Френсис, взглянув на него, добавил:

— Но решать, конечно, тебе.

— Марк! — с таким возмущением завопила Эвелин, как будто он отбирал у нее последнюю радость жизни.

Марк коротко вздохнул. Если так продолжится, он лишится всякой привязанности сестры. Кроме того, быть как отец ему совсем не хотелось. Поэтому он сдался.

— Ладно. Только одну чашку.

Эвелин подпрыгнула и захлопала в ладоши, а затем с улыбкой повернулась к Френсису, как к волшебнику, который вот-вот наколдует ей кролика из шляпы. Тот припал на стойку и заговорщически спросил:

— Тебе мокку с какао или просто капучино?

— Мокку.

— Ну, крошка, будет сделано, когда машина разогреется, — с этими словами Френсис удалился на кухню.

Марк сразу решил провести Эвелин экскурсию. Сначала — по первому этажу, показав все укромные уголки: и рабочую сторону стойки, и кухню, и скрытый под лестницей посетительский туалет. Затем повел ее наверх, где они попали в комфортный уют второго этажа: мягкий диван, душевая комната с отдельным туалетом, кушетка за плотно стоящими японскими перегородками и закуток кухни с тихо гудящим холодильником. Взгляд Эвелин приклеился к деревянным балкам над потолком, на которых были развешаны маленькие цветные лампочки. Марк щелкнул кнопкой, и лампочки ярко засветились в полумраке этажа (шторы были плотно задернуты), как в новогоднюю ночь. Затем они вернулись вниз.

Эвелин устроилась за стойкой, вывалив на глянцевую поверхность альбом для рисования и карандаши. Методичка осталась валяться в глубинах сумки. Марк оставил сестру в покое и начал помогать Френсису готовиться к открытию. Вдвоем они быстро перетащили выпечку и пирожные из кухонного холодильника на посетительскую витрину. По субботам завоза свежей продукции не было, поэтому в пятницу они заказывали двойное количество, которое и уходило на продажу на следующий день. Из свежайшей выпечки были только круассаны, потому что их не заказывали, а выпекали сами. Сегодня этим занялся Марк. Он вынул из морозилки на кухне замороженные заготовки, выложил на противень и засунул их в пышущую жаром духовку.

Он не успел опомниться, как время уже подошло к девяти, и они открыли дверь, перевернув табличку приглашающей надписью наружу. Зациркулировал новый рабочий день.

Сначала Эвелин сидела за стойкой с рисованием. Френсис приготовил ей мокку в огромный белый стакан с толстыми стенками, посыпав пену пудрой из какао и кусочками зефира. Марк, в свою очередь, выложил ей на тарелочку горячий, дымящийся круассан прямо из духовки. Круассан пышно раздулся, хрустящая корочка запеклась, и от него пахло ванилью с ореховыми нотками. Но прежде, чем Эвелин приступила к еде, Марк пересадил ее за столик у окна.

Во-первых, из-за солнечных лучей там было светлее и теплее. А во-вторых, поток посетителей начинал стремительно расти: в этот теплый выходной, очевидно, многие решили побаловать себя завтраком в кофейне. Марку не хотелось, чтобы Эвелин сидела за стойкой, а иначе говоря — в проходе, пока сзади мельтешат незнакомцы. А за столиком у нее будет свой приватный, солнечный островок.

Посетители, забегавшие на завтрак, за пару часов разобрали практически всю выпечку. К двенадцати на витрине остались пара одиноких пирожных да крошки. Люди все чаще стали заходить просто за кофе на вынос. В один момент кафе полностью опустело, и Френсис проворно направился к двери. Марк подумал, что он хочет воспользоваться минутой покоя и перекурить, но к его полной неожиданности Френсис вдруг перевернул табличку на "Закрыто" и запер замок.

— Ты что делаешь?

— А на что похоже? — Френсис обернулся к нему с озорной улыбкой. — Закрываюсь.

Марк посмотрел на часы. Половина первого.

— А как же кафе?

— Плевать на кафе. Смотри, какой там день! Работать допоздна — чистое преступление.

С этими словами Френсис указал на теплую, манящую улицу за окном, с сочной листвой на деревьях и одуванчиками на зеленых клумбах. Марк удивленно вскинул брови.

— Предлагаешь прогулять работу?

— Ага. Давай, поднимай свой бунтарский дух. Если что — Мун я возьму на себя.

Свои смены в кафе Марк отрабатывал скорее по инерции, следуя сложившемуся укладу. К этому заведению он питал теплоту по многим причинам. Это то самое место, где он познакомился с Френсисом и где они провели много хороших дней и приятных моментов. Стойка и столики ассоциировались с Конрадом и его смешными выкрутасами, а также навевали мысли о том, как они, бывало, распивали наверху радлер. Марку казалось, он жил на втором этаже целую вечность назад — и одновременно будто вчера. Так что это место стало ему по-своему родным. Но деловая сторона заведения — то есть, его выручка, отзывы в интернете, пунктуальная точность работы по графику — его никак не волновала. И тем более его не волновало, что скажет Мун. И это была одна из причин, почему он был только рад согласиться.

А вторая заключалась в том, что Марк не видел Френсиса в таком игривом настроении уже несколько недель, и хотелось, чтобы он оставался в нем как можно дольше.

Френсис направился к столу, за которым сидела Эвелин. В альбоме она карандашами вырисовывала что-то, напоминающее пятиногого оленя. Методичка по математике теперь лежала рядом, причем открытая, но все еще никакого внимания от Эвелин не заслужила. Казалось, она положила ее рядом для вида — может, по привычке? А Френсис склонился над ее столом и загадочно протянул:

— Мы с Марком знаем, где самое вкусное мороженое в городе, — на этих словах он оглянулся на Марка с улыбкой. — Это тайное место. Но мы тебе покажем, если ты умеешь хранить секреты.

— Конечно! — чуть ли не с возмущением воскликнула она.

— Ну вот и отлично. Значит, едем.

Эвелин громко захлопнула методичку. Затем, гораздо аккуратнее, закрыла альбом и начала убирать все в сумку, стоявшую на соседнем стуле. Они не стали тратить время на уборку — только переместили жалкие остатки выпечки в холодильник. Напоследок Френсис опустил ставни, после чего они втроем вышли на приятную, немноголюдную улицу с шуршащими под ветерком листьями деревьев. Марку вдруг представилось, как Мун заявляется через час без предупреждения и находит заведение пустым и грязным. Он не сдержал усмешку и поделился этой мыслью с Френсисом.

— Бандитская жизнь, — шутливо подмигнул тот и направился к машине, поигрывая ключами.

Френсис проложил путь в ту лавку мороженого, в которой они с Марком были зимой. Однако не доезжая несколько кварталов, он завернул на подвернувшееся свободное место на уличной парковке и сказал, что отсюда они пойдут пешком.

Они вышли в длинный сквер. В воздухе пахло сиренью и зеленью. Оглядываясь на цветущую весеннюю улицу, Марк только сейчас понял, что в последнее время толком никуда не выходил; а если выходил, то ни на что не обращал внимание. Только теперь он заметил, как все вокруг расцвело. Кроны деревьев покрылись густой листвой. Среди кленов, вязов и плакучих ив мелькали фиолетовые соцветия сирени. Прутья металлических беседок оплели побеги дикой розы с красными цветами. В воздухе летал пух, похожий одновременно и на снег, и на вату. Солнечный свет рассеянно падал сквозь листву на каменную дорожку, по которой шли, и вычерчивал причудливые теневые узоры. Марк и Френсис шли рядом, а Эвелин — на пару шагов впереди; она шла, пританцовывая на ходу и мурлыкая под нос какую-то песенку. Марку подумалось, что несмотря на свои потуги казаться взрослее своих лет, она была еще совсем ребенок.

Сквер рассекала дорога, и какое-то время они постояли на красном светофоре. Пока ждали, Эвелин задумчиво поглядела под ноги и вдруг выдала:

— Странно, как трава может так расти через асфальт. Она же такая мягкая и слабая.

Носком кроссовка она потыкала в травинки, которые проросли в щелях мощеной дорожки.

— Мягкая — да, но вряд ли слабая, — заметил Френсис. — Со временем корни могут давать трещины в камне и разрушать покрытие. Вода камень точит — только в этом случае трава камень точит.

Эвелин помолчала. Все еще горел красный. А затем она вдруг глубокомысленно заявила:

— Трава разрушает камень. Но нельзя винить ее за то, что она хочет жить.

— Это верно, — согласился Френсис, затем кинул на нее оценивающий взгляд. — А у тебя пытливый ум.

Эвелин аж зарделась от удовольствия. А когда загорелся зеленый, она в припляску отбежала вперед, а затем вдруг развернулась и прошлась колесом по траве.

Френсис чуть улыбнулся, затем глянул на Марка.

— Вы похожи.

— В каком месте? — усомнился он.

— В артистическом, — ответил Френсис и мягко потрепал его по волосам.

Марк заметил ее неравнодушие к Френсису еще с самого утра: как она хихикала, краснела, взмахивала пушистыми волосами и то болтала наперебой, то вдруг замолкала и кидала искрящиеся взгляды. То, что Френсис звал ее "крошкой", явно ее смущало, но в то же время и льстило.

— Ты так легко нашел с ней общий язык.

Френсис в ответ пожал плечами.

— Внимание и уважение — довольно универсальный ключ. Дети не исключение. Не замечал, что многие взрослые их даже за людей не считают?

Он покачал головой, а Марк вдруг сумрачно задумался, не этот ли самый подход проявляет зачастую он сам, вместе с отцом считая Эвелин слишком маленькой для большинства человеческих вещей — в том числе чтобы вести с ней разговор на равных.

В этой части сквера вдоль тротуара стояли отцветающие сакуры, от опавших лепестков которых доносился сладковатый цветочный аромат. На газоне, среди их нежных лепестков, пестрели кричаще-желтые одуванчики, похожие на россыпь веснушек. Они уже вышли в ту часть сквера, которая заканчивалась лавкой мороженого.

— Даже не помню, когда я с ней просто так гулял, — подумал вслух Марк, затем посмотрел на Френсиса. И неожиданно заметил, что тот стал не в меру задумчивым. Даже напряженным. Это неожиданно сильно контрастировало с настроением, которое было у него всего пару минут назад.

— Что случилось? — спросил Марк полушепотом и на всякий случай внимательно огляделся вокруг.

Френсис, однако, смотрел только вперед. На Эвелин.

— Да ничего... Слушай, я хочу кое-что проверить.

Марк нахмурился, крайне сбитый с толку.

— Что проверить?

С ответом Френсис медлил. Его взгляд оставался затуманен, как под тяжелыми мыслями. Марк не успел переспросить: их неспешный шаг уже привел их к Эвелин.

Слева от витрины с разноцветными сортами мороженого гнездился парикмахерский салон, а справа — витрина книжного магазина, перед которым стояли стенды с открытками по евро каждая. Эвелин остановилась у одного из стендов и начала с любопытством крутить. Френсис приблизился, надевая на лицо одну из обаятельных улыбок. Даже его прищуренные в улыбке глаза — и те засверкали солнечными искорками. Перемена оказалась разительной. Трудно было представить, что пару мгновений назад его лицо выражало туманное напряжение. Эвелин, обернувшись на него, улыбнулась в ответ безо всяких сомнений.

— Смотри-ка, — Френсис указал на открытку, на которой поздравление с днем рождения сидело на рогах рисованного оленя с красным носом. — Похож на оленя, которого ты сегодня рисовала. Хотя по-моему, у тебя вышло лучше.

— Я много тренируюсь.

— По твоим рисункам видно. — Френсис прокрутил стенд, затем указал на стайку летучих мышей на глянцевой карточке без надписей. — А вот эта похожа на то, что мне иногда снится. А тебе снятся сны?

— Конечно!

Френсис коротко ей улыбнулся. Но теперь улыбался только его рот — не глаза. Марк видел эту неуловимую разницу, видел, что Френсис продолжал щурить глаза словно в улыбке, но они стали серьезными. Цепкими. Внимательными. Марк почувствовал напряжение, которое передалось ему от Френсиса, как зараза. В голове скользнула глухая догадка.

Френсис, склонив голову, миролюбиво заговорил:

— А ты знаешь, что иногда, когда мы спим, душа отправляется в путешествие по далеким мирам? Эти миры реальны, но в жизни мы не можем в них попасть — билет туда купить невозможно. Попасть туда может только душа, и это случается только ночью... во снах. Я постоянно так путешествую. А у тебя такое бывает?

Эвелин нахмурилась. Она начала крутить стенд, но уже на автомате, потому что ее лицо стало задумчивым, а взгляд больше не ловил открытки.

— Да, бывает...

— Иногда там очень темно и страшно, прям как тут, — Френсис снова указал на открытку с летучими мышами, фоном которой лежала глубокая ночь.

— А мне никогда не страшно! — вдруг заявила Эвелин.

— Я не удивлен. Ты храбрая крошка. Но почему?

Эвелин приняла крайне серьезный вид.

— Когда я в темноте — мне не страшно, потому что если я никого не вижу, то и меня видеть не могут.

Та часть сознания Марка, которая внимательно отслеживала разговор, удивилась этой непробиваемой логике. Но остальной разум сковал ужас. Марк стоял как парализованный. Он понимал, к чему все идет, и это понимание поднималось в нем волной страха.

Эвелин не смотрела на него. Она продолжала:

— Ещё я хорошо лазаю и прячусь. В школе я лучшая в прятках.

— Верю, — Френсис снова улыбнулся, но Марк видел, с каким настороженным прищуром он продолжает на нее смотреть. — А летать умеешь? Иногда только это и помогает сбежать.

Она снова нахмурилась, как бы в задумчивости. А затем решительно ответила:

— Нет, летать не могу. Летают только цапли.

— Цапли?

— Ну... — она замолчала. Затем ее взгляд вновь упал на открытку с летучими мышами, в которую она тут же ткнула: — Вот как мыши, только скорее цапли. Потому что они большие, намного больше мышей.

— А, эти цапли. Я тоже их видел. Может, мы гуляем в одинаковых местах? — шутливо спросил Френсис. — У меня ещё есть такие жирафы и зебры, почти как в зоопарке.

— У меня таких нет, — заявила Эвелин голосом знатока. — У меня бывают волки и быки... ну, они немножко странные, у них как будто лица людей. А ещё есть пауки! Почти как собаки, но очень тихие. Я их не боюсь.

— Самая смелая девочка, — похвалил Френсис. Улыбка застыла на его лице, как маска. Затем он оглянулся на лавку мороженого. — Умираю хочу мороженое, а вы?

Эвелин подпрыгнула на месте с солидарным восклицанием.

— Ну тогда беги выбирай, — подбодрил ее Френсис.

Эвелин развернулась и протанцевала к витрине, а Марк перевел взгляд на Френсиса. Он не казался удивленным. Скорее мрачным.

— Я боялся, что так и будет.

— Как ты понял? — спросил Марк и услышал, каким придавленным прозвучал его голос.

— В тот день, когда ты сказал мне, что у тебя есть сестра, это было первое, о чем я подумал.

Марк думал об этом несколько секунд, и чем больше погружался в эту мысль, тем большим идиотом себя чувствовал. Это и вправду очевидно: предположить, что Эвелин разделяет теневую способность, как оба ее брата. Но сам он никогда об этом не думал. Он видел ее ребенком — и не мог представить ее с горящими агнийскими глазами и хищными когтями на путанных перекрестках теневых дорог. Разве что в качестве перепуганной девочки, случайно туда угодившей.

Френсис добавил:

— А еще ты говорил о своих снах. Ты познакомился с Тенью до нашей встречи. Как и она.

Марк тревожно оглянулся. Эвелин сканировала витрину, наклонившись к самому стеклу. Волна густых волос свесилась вперед вуалью и скрыла большую часть ее лица.

— Может, это просто сны? — с глухой надеждой прошептал он.

— Быки с лицами людей? — спросил Френсис. Он тоже смотрел на Эвелин. — Она описала гончую, и ты это знаешь.

Марк промолчал. Он знал. Просто не хотел верить. Эвелин, очевидно, уже определилась с сортом, потому что обернулась и начала интенсивно махать, явно недовольная тем, что они так долго мнутся на месте.

Они купили Эвелин рожок мороженого с двумя шариками: шоколадным и ванильным. Себе мороженое они не взяли: у Марка после новостей в горле пересохло так, что он взял себе одну воду. А Френсис просто вставил в уголок рта сигарету и прикурил, пользуясь тем, что Эвелин отошла посмотреть на фонтанчик в центре сквера. Они остановились в стороне, наблюдая за ней издалека.

Марк тихо спросил:

— Как по-твоему она туда попадает?

— Не телом, если ты про это, — ответил Френсис и сделал затяжку. С дымом, который вырвался у него изо рта, он добавил: — Ты ведь и сам до января этого года никогда не ходил телом, иначе бы давно уже прославился лунатизмом.

Марк ничего не сказал, и Френсис добавил:

— Ты развил в себе этот талант после того, как начал ходить в Тень с настойкой. Твоя сила пришла от прямого намерения и долгих тренировок.

— Но почему я такой один? Почему с тобой этого не случилось? У тебя тоже есть намерение и тренировки.

Френсис прищурился в пространство и сделал новую затяжку.

— Это вопрос.

Они замолчали, оба со взглядом на Эвелин, которая плескала свободной рукой в воде фонтана, попутно слизывая мороженое с рожка.

— И что мы теперь будем делать? — спросил Марк.

— Не думаю, что мы можем на это повлиять. Она ходит в Тень без собственного ведома. У нее это в крови, как и у тебя.

— То есть, мы пустим это на самотек?

— А как мы можем это контролировать?

Марк промолчал. Аргументов у него не было. Френсис прав. В крови или нет, случайность это или закономерность, но он не может заставить Эвелин перестать. Она сама не понимает, что делает. Может, она ничего и не делает — Тень сама ее всасывает, и она блуждает там в полусне. Разве можно это остановить?

Они погуляли еще час, прежде чем Френсис повез их домой. Они старались поддерживать с Эвелин отвлеченную беседу, но в конце концов она замкнулась в себе: то ли устала, то ли почувствовала ту невеселую атмосферу, которая висела в воздухе.

Френсис притормозил у дома, и тогда Марк предложил ему зайти. Френсис отказался — сказал, что в кафе еще нужно убраться. Тем не менее, он вышел из машины вместе с ними, чтобы проводить их до порога.

— Ты серьезно поедешь сейчас убираться? — обернулся на ходу Марк.

— Кто-то же должен. Завтра у тебя свиданка с Тенью — столики должны сверкать, — с тенью шутки ответил Френсис. — К тому же Мун приедет — просила меня быть.

— Опять? И что на этот раз?

— Инвентаризация.

— Ну еще бы... — фыркнул Марк и отпер дверь. Эвелин юркнула внутрь первая: скинула на пороге обувь и скользнула на кухню, откуда послышалась открывшаяся дверца холодильника.

Марк обернулся к Френсису и, не сдержавшись, крепко обнял его за талию.

— Она может увидеть, — шепнул Френсис и украдкой поцеловал его в висок.

— Да и пофиг, — буркнул Марк, но через мгновение с сожалением убрал руки.

Они попрощались до завтра (Френсис кинул в сторону кухни "Пока, крошка!"), и Марк отправился соорудить ужин, после чего они переместились в гостиную. Марк вытащил из сумки книгу, а Эвелин отыскала по телевидению какой-то комедийный фильм и начала просмотр с середины.

День быстро скатился к темным сумеркам. За тюлем окна уже стоял квадрат темноты, изредка прорезаемый фарами проезжающих мимо машин, когда Марк понял, что не может сосредоточиться на страницах перед глазами. Все больше он думал о разговоре Френсиса с Эвелин. В один момент он кинул косой взгляд на сестру: та полностью погрузилась в сюжет очередного фильма, подтянув к груди ноги и жуя виноград.

Марк отложил книгу, по возможности незаметно встал и вышел из гостиной, после чего тихонько поднялся по лестнице, прошел по проходу и открыл дверь спальни сестры.

Эвелин запрещала ему входить в свою комнату при любых обстоятельствах — даже когда сама в ней находилась. Но он не боялся быть пойманным: она прилипла к телевизору и вряд ли пошевелится в ближайшее время.

Он прошел в глубину, оглядываясь по сторонам. Его преследовало странное чувство — возможно, обманчивое, но крайне навязчивое, — будто стоит присмотреться, и он отыщет что-то вопиющее, что разом выдаст самые темные тайны Эвелин. То есть те, которые касались Тени. Хотя что именно он искал — не знал и он сам.

Светло-голубые обои и кровать с балдахином — у стены. Деревянный письменный стол и стул с мягкой сидушкой. Рядом — огромный чемодан пиратского вида, из дерева с металлическими заклепками, с водруженными на него игрушками: слон, крокодил и динозавр сидели в ряд и осуждающе следили за Марком стекляшками глаз. Они выглядели так, что будь у них рты — они бы непременно погнали его отсюда взашей. А у стены — уютное кресло и книжный шкаф.

Марк пробежался взглядом по корешкам: верхняя полка была забита художественными книгами, начиная от "Элли в стране чудес" и заканчивая сборником стихов Рильке, которого Марк проходил в старших классах и передал Эвелин в наследство.

Дальше шла полка с учебниками и мануалами для учебы. Ниже — тетради и блокноты в аккуратных рядах. Под ними можно было найти рисовальные альбомы, а на самой нижней полке теснились настолки, карты и книги по гаданию, на обложке одной из которых была изображена девочка-ведьма перед котлом с зеленым содержимым.

Взгляд Марка поднялся выше и остановился на альбомах. Из всех ярусов этот был самый неряшливый: альбомы валялись враскоряку и вразнобой, формируя небрежно перекошенные стопки. Создавалось чувство, что эту полку перевернули вверх дном, как квартиру при обыске. Похоже, этой полкой Эвелин пользовалась чаще всего. Марк вдруг вспомнил фразу, которую однажды слышал. Что-то в духе: творчество обнажает суть человека, и если хочешь заглянуть кому-то в душу — загляни в его творчество. Хотя эти слова не давали ответ на то, что делать, если человек творчеством не занимается в принципе, Марк порадовался, что это не касается Эвелин.

Он достал ближайший альбом и перелистал страницы. Совершенно ничего сверх того, что Эвелин и сама бы ему показала: рисунки животных, фруктов, закатов и моря. Марк взялся за следующий — та же история. За несколько минут он заглянул в каждый альбом, хотя бы на пару страниц. Хотя сами рисунки и техника их нанесения отличались, одно их объединяло точно: общая нормальность. Ничего такого, за что мог бы зацепиться даже самый дотошный школьный психолог. Отложив последний альбом, Марк с усталым вздохом опустился на ковер и сцепил руки на коленях. А что он вообще искал? Признание черными буквами в том, что она путешествует в Тень? Или намек на то, что с ней происходит что-то странное и нехорошее, что Тени может даже не касаться? Эвелин незачем исписывать свои альбомы страдальческими письменами: она всегда была открытым ребенком. Все, через что она проходила, отпечатывалось в ее поведении крупными буквами. В один день она могла прийти со школы в слезах, потому что девочки ходили обедать в столовую без нее. А на следующий день — гордо поднимать нос и говорить, что ей такие подруги не нужны и вообще она лучше с мальчиками будет дружить. Она не замыкалась и, насколько знал Марк, никогда не врала. Скорее всего, она искренне не подозревала, что ее сны — это реальность, и не придавала этому никакого значения.

С этой мыслью Марк понял, что зря затеял это расследование, и собрался подняться на ноги. Однако в этот момент его взгляд скользнул по нижней полке шкафа, и он замер.

Шкаф стоял на коротеньких ножках, и его дно не соприкасалось с полом, оставляя узкий прогал. И сидя на полу, с этого ракурса Марк увидел в этом прогале торчащий уголок блокнота. Не задумываясь, но уже с нехорошим предчувствием, Марк вытащил его наружу.

Хотя блокнот лежал под шкафом на полу, на нем не было ни единой пылинки, из чего Марк автоматически заключил, что им часто пользовались. Он начал листать страницы — белые нелинованные листы. Половина блокнота пустовала. А на второй было то, от чего Марка начало мутить.

С первого листа на него смотрела плохо прорисованная, но узнаваемая гончая. Огромная туша, уродливая пасть, нити соплей и слюней, свисающих с брылей. Марк перелистнул. Неразборчивая мазня черным карандашом — затушевана вся страница, не оставляя ни капли света, не освечивая ни единой человеческой фигуры и никакой жизни. Следующая страница... Рисунок выглядел так словно его нарисовал неизлечимый пациент психиатрической клиники с шизофренией. Вот только Марк знал, что это не гротескная фантазия: эти твари и вправду существуют. Гончая теневой стороны.

Эти рисунки не вязались ни с образом Эвелин, ни с ее обычными набросками. И хуже всего то, что Эвелин вела себя как обычно. Ничего подозрительного. Именно в этот момент Марк понял, что слишком долго он воспринимал Эвелин как ребенка, у которого не может быть секретов и тайн. Она явно скрывала эти рисунки, потому что понимала, что они — ненормальны.

Марк привалился спиной к креслу. Он чувствовал себя ослабевшим и пустым. Картинка гончей дрожала и расплывалась перед глазами. Резким жестом он вытащил из кармана телефон, чтобы все сфотографировать и отправить Френсису. Марк вернулся к началу, затем начал листать и фотографировать.

На последней разрисованной странице блокнот дрогнул в руке.

Не слишком достоверное, напоминающее скорее романтичный рисунок сердца, но несомненно — красное гнездо. А перед ним — склонившийся черный, нечеткий силуэт. Не то человек, не то ксафан, разобрать невозможно. Рисунку не хватало мастерства и прорисовки деталей, и можно было только гадать, что Эвелин хотела передать.

Но больше всего походило на то, что кто-то пожирает красное сердце.

Отправив последнюю картинку Френсису, Марк снова опустил на нее взгляд. В голове роились тревожные мысли. Да, это доказательство, что Эвелин унаследовала талант. Возможно, она верила, что рисует просто собственные сны. Но что дальше? Френсис уже сказал — и был прав, — что они ничего не могут с этим поделать. Разве что Марк мог попытаться следить за домом в Тени каждую ночь, подкарауливая появление Эвелин, но этот параноидальный сюжет он представлял с трудом. Он совсем не был уверен, что он не сломается уже через неделю от еженощных походов.

Но зато... что он может сделать, так это спросить ксафанов.

Спросить, откуда у них троих, включая Демира, этот дар. Почему они могут ходить без настойки, а остальные — нет? У них какая-то особая связь с Тенью? А еще — можно ли в случае Эвелин это прекратить.

Эта идея его тут же взбодрила. Она напоминала план и заставляла чувствовать, что он не бездействует.

Резко осознав, что он незаконно проник в комнату Эвелин и все еще держит в руках ее тайный блокнот, Марк поспешно затолкал его на прежнее место под шкафом и вышел в коридор, тихо прикрыв дверь. Так или иначе, быть пойманным ему не хотелось. Что он тогда ей скажет? "Твои страшные сны — это реальность?" Меньше всего хотелось ее пугать.

Френсис все еще молчал. Подумав, что он выйдет на связь, как только увидит сообщения, Марк спустился вниз. Он не знал, что хочет услышать от Френсиса, но точно хотел это обсудить. Он не хотел оставаться с этими рисунками наедине.

Эвелин сидела в гостиной, как и прежде, и Марк взял из холодильника бутылку радлера, прежде чем вернулся в зал. По телевизору мелькнуло окровавленное лицо, мученические стенания героя перекликались с тиканьем часов: Марк понял, что пришел к самому началу небезызвестного ужастика. Он загипнотизированно посмотрел начальные кадры, прежде чем понял, что Эвелин и не думала двигаться с места.

— Отец сказал, чтобы в десять ты спала.

— А тебе он говорил, чтобы ты не пил, когда сидишь со мной.

— Всего лишь газировка, — ответил Марк, отводя бутылку радлера за спину, как вещественное доказательство, которое он пытался спрятать на глазах детектива.

— Я вообще-то умею читать, — ответила сестра с таким обиженным видом, как будто Марк утверждал обратное.

Марк вздохнул, обошел диван и обессиленно сел рядом с сестрой, после чего сделал новый глоток. Эвелин насуплено смотрела в экран. Мысленно плюнув на наставления отца, Марк капитулировал. Ужастик на ночь — наименьшее из зол касательно Эвелин, о котором отец никогда не узнает. По крайней мере, оставалось на это надеяться.

Откинув голову на спинку, Марк рассеянно уставился в телевизор....

Неожиданно резкий звук кровавой сцены заставил его вздрогнуть, однако Эвелин даже не пошевелилась. Скосив глаза, он понял, что она крепко спит на его плече. Он и не заметил, как часы перешагнули одиннадцать.

Марк подхватил ее на руки и отправился на второй этаж, даже не пытаясь избегать скрипящих ступеней: сон Эвелин не потревожили даже полные мук вопли телевизора. Скорее они ее только убаюкали, невесело подумал он. Уложив Эвелин в ее комнате, Марк вернулся вниз, выключил телевизор и отыскал телефон в складках дивана.

Пустой дисплей. Ни одной нотификации. Френсис так и не объявился. Ни звонка, ни сообщения. Ничего.

Нахмурившись, Марк отыскал его контакт и нажал на кнопку вызова. Время уже перешагнуло одиннадцать, но Френсис никогда не спал в такое время. Тогда чем он занят?

Параллельно длинным гудкам, которые неприятно резали ухо, Марк начал вышагивать по гостиной. Не похоже на Френсиса пропадать на несколько часов. Вдруг что-то случилось? Он должен был уехать в кафе и встретиться с Мун. Может, телефон куда-то завалился? Или он его где-то забыл? А может, зарядка села? Но звонок бы тогда не проходил.

Вопросы висели перед глазами, размывая комнату, и вдруг гудки прекратились. Марк недоуменно отнял телефон от уха и понял, что Френсис не брал так долго, что звонок завершился сам собой. Марк уставился на экран, снедаемый тихой тревогой. Затем постарался себя вразумить — ну что может случиться? Они не виделись всего несколько часов, а он уже впадает в паранойю на ровном месте. Наверняка этому есть логичное объяснение.

В горле пересохло. Сжимая телефон в руке, Марк направился на кухню выпить воды. Скинув телефон на стол, он взял стакан и начал набирать воду из крана. Пока он это делал, кухню прорезала громкая вибрация.

Марк подскочил, обдал запястье ледяной водой из крана, не обратил на это внимания и метнулся к столу.

Но стоило ему увидеть имя на дисплее — и нетерпение исчезло, обернувшись чистым недоумением.

Берта.

Марк моргнул. Невольно перепроверил время в правом верхнем углу экрана. Четверть двенадцатого.

Берта?!

Звонить ему в такое время — нетипично даже для нее. На этой мысли тревога Марка сделала новый вираж.

Это значит одно. Что-то случилось.

Он схватил телефон, но не успел и двух слов сказать, как из трубки ударил оглушительно звонкий голос:

— Инга засекла Демира!

Мысли Марка крутились рядом с Френсисом, и это было последнее, что он ожидал услышать. В голове повис вакуум, и вместо ответа он выдал изумленное молчание.

Берта продолжала верещать:

— Она ждет тебя! Тебе срочно нудно идти!

— Куда идти?

— В Тень. Он был у Груневальда, она снова прыгнула туда, боится его потерять. Ты ей нужен!

Марк чувствовал себя так, словно оказался в толще воды, которая подавила в его голове всякое понимание происходящего. Что вообще происходит?

— Где Френсис? — невпопад спросил он, отчаянно желая понять, в курсе ли тот происходящего. Может, поэтому он и не берет? Хотя где тут смысл? Он бы позвонил ему первым.

— Я не знаю, где Френсис, ты вообще меня слышал?! — чуть ли не взвыла Берта; ему почудилось, что она была на грани отчаяния. — Пока мы тут время тянем, Инга рискует жизнью! Она сказала, чтобы ты пришел на подмогу как можно скорее! Она следит за ним, но если он ее заметит... Я бы сама пошла прямо сейчас, но у нас не осталось ни одного флакона — она выпила последние!

— Где она?

— Говорю же, у Груневальда! Там сидит веном — он должен раскрыться сегодня ночью. Она пошла его уничтожать, но на подходе увидела Демира! Он ее не заметил, и она не стала подходить, а вместо этого вернулась назад, чтобы предупредить. Она сказала, лучшего шанса его поймать может и не быть. Кажется, он ждет, когда веном раскроется... С ним были Высшие! Боюсь представить, что будет, если они ее заметят!

В горле Марка встал ком. Рука, которой он сжимал стакан — он так и не опустил его — дрожала, и вода, которую он успел набрать внутрь, плескалась внутри, как цунами. Истеричность Берты передалась и ему, и когда он задал ей следующий вопрос, его голос дрожал, как и рука:

— То есть, она вернулась из Тени, предупредила и снова ушла?

— Я так и сказала, Марк! Она сказала сразу звонить тебе! Только ты можешь ей помочь справиться с братом! Настоек не осталось — если Мун успеет привезти, то я приду на помощь!

— Френсис должен быть там — он самый опытный, — заявил Марк и со стуком поставил стакан на стол.

— Я не могу дозвониться до него. На это нет времени. Нужно выходить сейчас, или Демир порвет Ингу на куски! — она чуть не орала последние слова, а затем вдруг шмыгнула носом, как будто плакала от накала чувств.

Марк сглотнул. Ее истерика придала ему сил, чтобы взять себя в руки — кто-то должен оставаться в себе. С этой решимостью он начал соображать вслух:

— Тогда сначала мне нужно доехать до базы. Лучше ведь к вам? Оттуда ближе всего к Груневальду...

Тут Берта категорично рявкнула:

— Нет времени! Ты должен выходить прямо сейчас!

— Из дома? Но я же могу открыть прорыв! — попытался вразумить ее Марк, но тут резко понял, что всегда, когда он ненароком проваливался в Тень, никакого прорыва нигде не открывалось. Это потому что у него особенная способность выходить без настойки — или потому что каждый раз это было во сне? Но в тот раз, когда он отправился спасать Френсиса, он прыгнул сознательно, а прорыв так и не открылся....

В его сумбурные мысли врезался истошный голос Берты:

— Так сказала Инга — я просто передаю ее слова!

На этом Марк остался наедине с шипящей тишиной в динамике телефона, с противоположного конца которого находилась Берта. Через мгновение оттуда послышался очередной тихий всхлип. Рука Марка все еще дрожала. Страх... и нетерпение. Прямо здесь и сейчас — в Тень, а оттуда — через весь город прямо к веному.

Прямо к брату.

Марк сглотнул. Прикрыл глаза, собираясь с духом. А затем сказал:

— Выхожу.