twenty six
больше нет сил — кристина кошелева
приди — та сторона
зачем тебе я? — zippO feat. джоззи
я так боюсь — порнофильмы
снег — андрей леницкий
господи, как руки трясутся...
— С этим нужно что-то делать.
Антон Добровольского не слушает. Он даже не смотрит в его сторону — гипнотизирует взглядом стену перед собой, но не видит ее — он слишком глубоко внутри. Его голос — бессвязный внешний шум, как и гудеж машин с улицы. Ему просто все равно.
— Антон, — Паша касается его колена, пытаясь обратить на себя его внимание, но Антон, даже подняв голову, все равно словно не видит его, а смотрит сквозь, пугая еще больше, — ты когда в последний раз на себя в зеркало смотрел?
Антон даже бровью не ведет, хотя мог бы сказать, что у него в квартире больше нет зеркал, что он избегает отражающих поверхностей, что это настолько неважно все, что он даже перестал задумываться о чем-то подобном.
Режим дня запущен настолько, что для него стало нормой дремать между фотосетами, а ночами ходить по городу и курить. Голос хриплый, убитый практически, губы вечно сухие и потрескавшиеся, пальцы обожженные из-за старой зажигалки. Но и это неважно.
Вообще все неважно.
— Антон, — не отстает Добровольский, но Антон понимает, что даже это его не раздражает — все равно его голос слышится как сквозь вату, — ты же понимаешь, что это не может и дальше продолжаться? Когда… когда ты был болен, ты хотя бы следил за собой и уделял много внимания своему внешнему виду, но сейчас… На то, чтобы загримировать все последствия твоего срыва, уходит слишком много времени. Расшевелить тебя не получается, достойных снимков практически нет. Это не может так и дальше продолжаться.
— Хочешь меня уволить? — Антон слабо усмехается и чешет запястье, как завороженный наблюдая за ярко выделяющимися синими венами под зеленоватой тонкой кожей — вот-вот порвется, стоит только сильнее надавить неровными ногтями. — Так и скажи. Я переживу.
— Я не хочу тебя увольнять. Ты — мой золотой слиток, помнишь? — он неуверенно проводит рукой по его колену, взволнованно и нервно разглядывая его сальные отросшие волосы. — У меня без тебя все под откос пойдет. Я… я просто… — он вздыхает и обхватывает голову, зажмурившись, — я не могу смотреть на то, как ты себя гробишь.
— Раньше мог, а сейчас не можешь? — еще один смешок.
— Раньше ты контролировал ситуацию, а сейчас нет.
— Раньше у меня были на то причины, а сейчас мне плевать, — Антон поднимается и, сутулый и сгорбленный, отходит к окну, складывает руки на груди. — Что ты от меня хочешь? Тебя пугает мой внешний вид? Могу перестать сниматься без одежды. Тебе кажется, что я не вывожу такое количество съемок? Давай сократим их количество. Хочешь разорвать со мной контракт? Без проблем — я им больше не дорожу.
Антон не оборачивается, услышав прерывистый вздох из-за спины, и прикрывает глаза. Как же он устал. Устал отвечать на вопросы, ловить встревоженные взгляды, слышать шепот вслед, отмахиваться от предложений помощи и советов, в которых он никогда не нуждался.
Он работой не дорожит. Он все еще приходит в агентство лишь потому, что дома его демоны слишком громко кричат и яркими вспышками подсовывают ему кадры из прошлого. После того срыва он почти не убирался — отодвинул все осколки к стенам и перестал обращать внимание. Его скручивает по несколько раз за день, одежда висит мешком, согреться почти не получается, голова болит нон-стопом, в туалет приходится то и дело бегать, чтобы не вывернуло прямо на съемках.
Смотреть на себя он не рискует — слишком презирает. Он ведь его оставил, потому что он некрасивый, потому что страшный, потому что отвратительный. Антон даже перестал просматривать результаты фотосетов, потому что ему противно даже осознание собственного существования.
Он бы сделал что-нибудь с собой, если бы не сила собственного страха и тошнота от банальности поступка. Или не только его — сейчас не так просто разобраться, от чего мутит в конкретный момент.
Вспоминая старую сказку, Антон ассоциирует теперь себя не с принцем, а с нищим, которого бросили в грязь с самых верхов. Только он назад даже не рвется — у него там ничего нет, за что хотелось бы бороться и к чему стремиться. Ему хватает того, что есть, о еде он вспоминает, только если начинает отключаться от голода, а ощущает, что замерз, если его спросят, не холодно ли ему.
Все внешние факторы, да и вообще весь внешний мир размыт, словно у него резко село зрение. Поэтому Антон и любит гулять ночью: вокруг одна темнота, лишенная силуэтов, и редкие огни от фонарей и вывесок. Он мечется неприкаянной тенью по улицам, никуда не направляясь и не особо задумываясь о том, где находится. Для него стало привычно уходить гулять после съемок и, не заходя домой, возвращаться в агентство утром.
Антон знает, что с собой делает, прекрасно знает, что изнашивает собственный организм, что на этот раз заходит слишком далеко, но что-либо менять не планирует — он плывет по течению, даже не стараясь выбраться из воды и отряхнуться.
Ему это не нужно.
Ему сейчас, по большей части, ничего не нужно.
Паша тяжело вздыхает, расправляет воротник рубашки и складывает пальцы домиком на столе.
— Послушай, я правда больше не могу смотреть на то, как ты себя изводишь. Через пару дней будет показ, на который приглашены вы с Эдом. Если ты и там разочаруешь меня, то прости, Антон, но я вынужден буду принять определенные меры.
— Поступай, как знаешь, — Антон разворачивается и покидает его кабинет.
Желудок снова скручивает, в сон клонит с такой силой, что он с трудом не впечатывается в углы, пока добирается до туалета. Его снова рвет — раз в третий за день, и он, подойдя к раковине, вытирает губы и подбородок. Все тело подрагивает, пальцы такие холодные, что не помогает даже кипяток, и Антон со смешком упирается лбом в зеркало, игнорируя свое отражение.
Он знает, что там увидит: болезненного цвета кожу, пустой, словно у мертвеца взгляд, сухие бледные губы с болячками в уголках, острые ярко выделяющиеся скулы, грязные сальные волосы, глубокие синяки под глазами, снова выпирающие ключицы и слишком большую для худого тела одежду.
Поэтому он головы не поднимает, только жмется неестественно горячим лбом к зеркалу, одновременно пытаясь согреть пальцы под водой. Мир вокруг немного размывается, ему кажется, что все кружится, и он с силой цепляется пальцами за край раковины.
Иногда, во время особенно жестких приходов, Антон понимает, насколько сильно предает сам себя, позволяя снова сорваться по наклонной, по которой так долго и упорно поднимался. А сейчас он еще ниже, чем был год назад, до того, как он встретился с…
Когда после ретуши принесли папку со снимками, на которых он был с ним, Антон ее даже не открыл — не смог. Он понимал, что этим сделает только хуже, поэтому засунул ее в самый дальний ящик комода в гостиной и запретил даже приближаться к нему, надеясь избавить себя от соблазна все-таки посмотреть, какими они вышли на фотографиях. Но это будет уверенным шагом через черту, а ему и так с трудом удается оставаться в реальности, чтобы рисковать так сильно.
Ноги слабые, кости сводит, и Антон, не справившись, сползает на пол, упав прямо на колени, но за раковину продолжает цепляться, нуждаясь в бо́льшем количестве точек опоры. Голова тяжелая-тяжелая, шум в ушах почти болезненный, и он закусывает нижнюю губу, поморщившись, когда ощущает привкус крови.
Он неожиданно представляет, как теряет сейчас сознание, спустя какое-то время, хватившись, все начинают его искать, находят здесь, носятся вокруг, делают вид, что переживают, что он имеет какое-то значение, что им не плевать и все это время они не притворялись, и его скручивает таким презрением к собственной слабости, что он рывком поднимается на ноги, чудом не впечатавшись в керамический угол, долго плещет холодной водой в лицо, запрещая себе отключаться, выходит из туалета и, на ходу написав Паше смс, что ему нужно уйти, вызывает такси. Его мутит и сводит такими знакомыми судорогами, и Антон еще из машины заказывает на дом пиццу.
Он знает, что вредная пища — прямая дорога к усугублению ситуации, что еда едва ли долго продержится в его желудке и его снова ждет бессонная ночь в обнимку с унитазом, что на утро он будет жалеть о том, что вообще решил поесть, но лишь подтверждает заказ и откидывается назад, прикрыв глаза.
Его собственная жизнь ничего не стоит теперь, стараться не для кого, а, значит, можно жить одним мгновением — никто все равно не хватится.
***
— Нет, погодите… — Антон замирает, выйдя из вагона, и оторопело застывает прямо на перроне. Идущие следом пассажиры грубо отпихивают его в сторону, упрекая в медлительности и сыпля проклятиями, но он их не слышит, скользя затуманенным взглядом по знакомым пейзажам.
Эд, взвалив на плечо сумку, фыркает и с ухмылкой разглядывает его.
— А я еще удивился, как ты согласился.
Антон впервые сожалеет о том, что в последнее время ни на что не обращал внимания, потому что сейчас, поняв, что они приехали в Москву, осознает, что сам бы подписал заявление о расторжении контракта, если бы знал обо всем заранее.
— Арс, ты… ты понимаешь, что теперь Москва — твой город? Если… Если что-то случится, я никогда не смогу сюда вернуться.
Антон заставляет себя стоять ровно только потому, что вокруг много людей, а он еще не настолько опустился, чтобы показывать свою слабость на публике. Поэтому он идет следом за Эдом, надеясь, что его не так сильно шатает или, по крайней мере, это не бросается в глаза, потому что последнее, что ему нужно, это прослыть пьяницей или наркоманом.
Тот же вокзал, то же такси и тот же цилиндр. Эд что-то шутит, забросив сумку назад, и забирается на переднее сиденье, за что Антон ему почти благодарен, потому что ему необходимо как можно больше личного пространства, чтобы справиться с паникой.
Окна тонированные, и Антон максимально сползает вниз, чтобы не видеть знакомых улиц и сооружений. Он не хочет быть здесь, не хочет вспоминать, не хочет думать, не хочет чувствовать. Он отвык, забыл, запретил себе.
— Поэтому никогда не привязывай к человеку что-то глобальное. А лучше вообще не привязывайся.
Антон не сдерживает болезненный смешок, который скребет противно в горле, ловит взгляд Эда и снова прикрывает глаза. Его он тоже видеть не хочет, вообще никого не хочет. Ему бы забиться в какой-нибудь угол и дать себе время все осмыслить и свыкнуться с тем фактом, что ближайшие несколько дней он будет в городе, в который планировал никогда не возвращаться.
Здесь все о нем.
Здесь воздуха нет, а Антон и так дышит с трудом.
— Эй, вываливаемся, — выдергивает его из размышлений Эд, стукнув по колену, и первый выбирается из машины.
Тот же отель, похожий номер… Антона мутит из-за чувства дежавю, и он, бросив сумку на кровать, вытаскивает сигареты и буквально вылетает на балкон, закурив на ходу. Руки трясутся, перед глазами все идет белыми пятнами, и он крепко цепляется пальцами за поручень, чтобы не навернуться.
Он не хочет быть здесь, не хочет дышать воздухом этого города, не хочет ходить по его улицам. Никотин не помогает, легкий ветер тоже, голова горит в огне, руки не слушаются, из-за чего он несколько раз опаляет подбородок сигаретой.
Антон с силой жмурится, запрещая себе рисовать в голове картинки несколько месячной давности, когда он точно так же стоял на балконе и курил, а он вышел к нему, забрал сигарету, затянулся — грациозно, слишком изящно, глядя с вызовом, — и, потушив ее, потянул за локоть в комнату. А в комнате… Те откровенные прикосновения к шее, сбитое дыхание, когда Антон пихнул его на кровать и упал сверху, чужие распахнутые губы и мечущийся взгляд…
Антон буквально ощущает его рядом и никак не может избавиться от наваждения, тряся головой, как собака, попавшая под дождь. Сигаретный дым раздражает горло, глаза слезятся, и он упирается полыхающим лбом в сложенные на перилах руки, стараясь успокоить бешеное сердцебиение.
— Че, кроет?
Слышится из-за спины, и Антон, дернувшись, роняет сигарету, оборачивается резко и вперивается взглядом в Эда, прислонившегося к дверному проему. Взгляд прищуренный, губы кривятся в мерзкой ухмылке, серая футболка плотно облегает каждый изгиб, обнаженные руки сложены на груди. Поза расслабленная, но вызывающая, и Антон, напрягшись, прислоняется спиной к перилам.
— Тебе какая разница?
— Не хотелось бы, чтобы ты сиганул с балкона: показ сорвется, да и вообще проблем не оберешься. Так что ты, это, если соберешься что-то с собой делать, предупреди хотя бы — я тебя привяжу к кровати и буду отпускать, когда потребуется, — Антон ничего не отвечает: разворачивается и облокачивается на железные поручни. Через пару мгновений Эд встает рядом, убрав руки в карманы брюк. — Я так понимаю, у вас с Арсом вся хуета эта началась именно здесь?
Антон жмурится от фантомной боли, которая током бьет по телу от упоминания его имени, и рвано кивает, потому что на большее его буквально не хватает. Пару мгновений он пялится перед собой, а потом поворачивает голову в сторону Эда и начинает рассматривать острые черты его лица, тонкие ресницы и чернильные рисунки на бледной коже.
Он вдруг неожиданно ловит себя на мысли, что хочет с кем-то поделиться тем, что хранит этот отель. Что было сказано, сделано, обнаружено. Хочет рассказать о скандалах и беззлобном подтрунивании, о грубых прикосновениях и нежных касаниях, о разрывающих черепную коробку криках и едва уловимом шепоте над ухом.
Он обо всем хочет рассказать, о них. Хочет просто говорить, чтобы кто-то слушал и даже не обязательно реагировал — просто был рядом и впитывал в себя, как губка, его историю, которая сейчас режет по внутренностям больнее осколков. Ему хочется этого отчаянно, и Антон облизывает губы, пытаясь сдержать себя, потому что Выграновский едва ли тот человек, с которым можно делиться откровениями.
— Сложный он, — вдруг выдыхает Эд, и Антон заторможенно смотрит на него, слишком часто хлопая ресницами. Тот фыркает и качает головой. — Попов, в смысле. Я всегда думал, что это у тебя с мировосприятием проблемы, а потом познакомился с ним и понял, что вот кто действительно не в ладах со всем, что его окружает, и с самим собой, — он делает паузу, что-то обдумывая, а потом порывисто продолжает: — Знаешь, я смотрел на него и думал, что вот оно, мое будущее, я таким же стану в какой-то момент, когда никому нахер не нужным стану.
— С чего ты это взял?
— С того, что он был таким же, как я, — облизывает губы и чешет подбородок. — Плевать, что у тебя внутри, главное, чтобы внешне было побольше агрессии и уверенности в себе, тогда тебе все горизонты открыты, жизнь поворачивается задницей, и ты вставляешь ей по яйца, выигрывая себе гарантию хотя бы в следующем дне. Что, — Эд косит на него, наклонив голову на бок, — ты же не думаешь, что он действительно весь из себя такой святой? Я не удивлюсь, если у него демонов в разы больше, чем у тебя.
— Ты действительно хочешь о нем сейчас говорить? — сипло спрашивает Антон, ощущая назревающую в груди панику, и Эд пожимает плечами.
— А почему нет? Не показ же обсуждать, а больше нас ничего не связывает. Кроме того, — он поворачивается и смотрит на него, чуть откинув голову назад, — ты так до конца и не знаешь, что случилось той ночью в клубе.
— Я не хочу, — Антон реагирует слишком быстро, подавившись воздухом, и даже руку вперед вытягивает, мотнув головой. — Эд, правда, мы это проехали и…
— Да брось, — тот фыркает и лениво ведет плечами, облизнув тонкие губы. Антон видит, как его глаза горят чем-то темным, ярким. Обидой? Но за что? Разве это не Эд почти забрал когда-то у него самое дорогое, что у него было? Однако глаза напротив сверкают угрозой и жаждой мести, и Антон не может понять, чем она вызвана. — Мы оба знаем, на что он способен. Оба имели с ним дело и…
— Эд, хватит…
— Оба знаем, какие у него охуенные губы, — договаривает он, самодовольно сощурившись, и Антон вжимается в стену. Мир черно-белый, покореженный, словно старая пленка, противный звон вибрирует по нервам, и никак не получается вдохнуть, потому что весь воздух только что высосали несколькими словами. — Причем охуенные во всех смыслах, — продолжает Эд, почесав подбородок и не отрывая от него пристального взгляда, — если ты понимаешь, о чем я…
— Эд…
— В смысле и на хуе, и без него смотрятся и ощущаются заебись, — добивает он и глотает смешок, следя за его реакцией.
Антон на мгновение жмурится, давая себе секунду, а потом пихает его плечом и вылетает с балкона. Он не берет с собой ничего: ни куртку, ни телефон, ни деньги, а прямо так выскакивает из номера и несется вниз по лестнице, забыв про существование лифта. Он знает только, что ему нужно уйти, убежать, скрыться.
На воздух нужно.
Не дышится.
Давит.
Слова Эда раскаленным клеймом выжжены у него в мозгу, и, как ни пытайся от них избавиться, ничего не получается. Антон не разрешает себе включать воображение, но оно и так учтиво подсовывает ему такие живые картинки, что хочется вскрыть себе череп и вырезать их по живому.
Одна дверь, вторая, сгущающиеся сумерки… Антон в Москве совершенно не ориентируется, но ему и не надо — он затеряться хочет в шуме и огнях, утонуть в неизвестности, чтобы его больше не существовало. Ему бы раствориться, исчезнуть, стать чьей-нибудь тенью без воспоминаний — так легче, так проще.
Он за дорогой не следит — переходит через мост и идет по прямой, почти не глядя по сторонам и то и дело натыкаясь на людей. У него в голове — его улыбка и смех. Чистый, искренний, невыносимо нежный, тот самый, который звенел над ухом по утрам, когда они просыпались и прижимались друг к другу в постели, не разрывая зрительный контакт.
Антон отчасти понимает, почему он ушел, но принять это не может. Разве было непонятно, что он загнется один? Что он сильный только ради него, а так — пустая оболочка, живущая по привычке и без особой цели? Антону тошно от того, что он все равно скучает, что пытается следить, узнав про новое место работы. Он всячески запрещает себе думать о том, что через несколько дней во Франции будет модный показ, на котором он будет и появится возможность хотя бы посмотреть на него.
Антон заворачивает за угол и врезается в невидимую сцену, скользнув взглядом по знакомой, ярко освещенной площади. Машин почти нет, зато достаточно много гуляющих. Фонтаны работают, ходят люди с совами и голубями, предлагая прохожим сфотографироваться, фонари отбрасывают рыжеватые тени на деревья и дороги.
Манеж.
Антон выхватывает глазами их скамейку и мотает головой, однако не в силах перестать смотреть. Он буквально видит, как падает на нее, а он, встревоженный, испуганный, вьется вокруг, заглядывая как-то очень глубоко и касаясь бережно, почти нежно.
— Господи, Арс…
Его сводит судорогой, перед глазами все плывет, и он, пытаясь найти точку опоры, сползает по ближайшей стене прямо в лужу. Ему жарко и холодно одновременно, дрожь идет откуда-то изнутри, паническая атака сдавливает горло, не давая нормально дышать, и он сжимает челюсти, плотно зажмурившись.
Он без остановки бормочет его имя себе под нос, словно молитву, до тех пор, пока окончательно не утрачивает связь с реальностью и не проваливается в пустоту.
***
Голова гудит так, что даже говорить не хочется, но Антон упрямо поджимает губы и с вызовом смотрит на Диму, сощурившись.
— Даже не пытайся, — предупреждает тот и скрещивает руки на груди.
Последний день был настоящим сумасшествием. Антон пришел в себя уже в знакомой больнице в Питере и сначала не понял, как мог там оказаться. Но потом, узнав о том, что он в сознании, к нему заглянул Добровольский и рассказал о том, как долго они его искали и вообще вряд ли бы нашли, так как он ушел без документов, если бы среди полицейских, которых вызвали московские врачи после того, как доставили его в ближайшую больницу, не нашелся один парень, который узнал его. Им удалось связаться с Пашей, и тот организовал его возвращение в Питер. По словам Добровольского, Антон несколько раз приходил в себя, но до конца осознавать себя он стал только этим утром, проснувшись от негромких голосов из-за двери.
Провода, трубки, следы на коже, как бы говорящие о том, что у него брали анализы, ноющие конечности — Антон ненавидит все это и поднимается на ноги, как только выдается возможность. Он понимает, что ему бы стоило остаться и заняться своим здоровьем, чтобы привести его в порядок хотя бы немного, пока не довел его до критического состояния истощения, но в нем с новой силой разгорается упрямство и он заявляется к Позову с требованием выписать его по собственному желанию.
— Я уже сказал тебе — я тебя не выпишу.
— Ты не имеешь права, — напрямую заявляет Антон, копируя его позу, и хмурится. — Я могу выписаться под свою ответственность.
— Можешь, только я тебе не позволю, — жестко заявляет Дима. — Я в последнее время закрутился, в работе был, не было возможности следить за тем, что ты с собой творишь, но мне рассказали, до чего ты себя довел, а сейчас, после обследования, я и вовсе готов пойти на крайние меры, чтобы оставить тебя лечиться.
— Ты не имеешь права, — упрямо повторяет он, скрипнув зубами. — Я не намерен здесь оставаться.
— Мне глубоко чихать! — выплевывает Позов, сверкая глазами, и Антон напряженно поджимает губы. — Ты вообще себя видел? Результаты анализов пролистал? Ты на грани, Антон, на ебаной грани. Считай, из больницы шагнешь прямо в могилу. Нужно тебе это? Жаждешь поскорее сдохнуть?
— Я как-нибудь сам разберусь, — огрызается он, сжав кулаки, и Дима отмахивается от него.
— Разобрался уже. Вот, честно, вроде бы взрослый пацан уже, понимать должен, а ведешь себя, как чокнутая малолетка. Включи уже, блять, голову и прекрати страдать. Ты должен быть выше этого.
— Куда уж еще выше… — не сдерживается от шутки и мгновенно жалеет об этом.
— Я счастлив, что ты в состоянии шутить, это значит, что случай еще не совсем запущенный, но я тебе уже все сказал — ты остаешься здесь и лечишься. Со мной все согласны.
— Кто все-то? — фыркает Антон, закатив глаза. — Всем плевать…
— Ты когда-нибудь задумывался о том, сколько стоит здесь проживание и лечение? — перебивает его Дима. — Так вот — все твои друзья вместе скинулись, чтобы ты мог пройти полный курс и прийти в себя, — Антон непонимающе смотрит на него, и Дима продолжает: — Глаза разуй и увидишь, что есть люди, которым ты дорог, которых чуть ли не насильно пришлось выгонять из больницы после окончания приемных часов, потому что они были готовы ночевать прямо в коридоре на скамейке.
— Я… Допустим, — севшим голосом отзывается он и трет переносицу. — Но… Черт, что ты планируешь делать?
— Что делать? Здорового человека из тебя делать. Снова. Нормальный режим дня, регулировка сонного цикла, правильное питание, может, релаксацию тебе какую-нибудь назначу…
— Мне он нужен, а не антидепрессанты, — с грустным смешком перебивает его Антон, ерошит волосы и, тяжело вздохнув, безнадежно кивает. — Ладно, ты все равно не отстанешь, так что…
— Иди к себе в палату. Я через несколько часов подойду. А ты не слоняйся по коридорам — пациентов всех своим видом пугаешь, зомби.
Антон салютует ему и, выйдя из кабинета, направляется в сторону своей палаты. Светлые стены, цветок в углу подоконника, недавно вымытые полы. От этой картины мутит, и Антон бы с радостью сбежал, только вот зачем? Здесь, кажется, о нем действительно хотят позаботиться, здесь есть люди, для которых он имеет значение, которым, вроде, не плевать, которым можно довериться…
Он ведь так устал бежать.
Антон наливает себе из кулера немного воды и медленно идет по коридору, мысленно прикидывая, стоит ли позвонить Паше или дождаться, пока он сам придет. Он так до конца и не разобрался, чем закончилось дело с показом, только уловил, что Выграновский, вроде как, остался на нем. Антона это более чем устраивает — он предпочел бы больше никогда с ним не видеться.
На других пациентов он не смотрит — не хочет встречаться с ними взглядом. Его радует то, что у него одноместная палата и никто не будет лезть с ненужными расспросами и рассказами о собственной болезни, потому что он это на дух не переносит — ему своего дерьма хватает, чтобы к чужому принюхиваться.
Вода в пластмассовом стаканчике так необходимо холодная, и Антон с блаженством пьет небольшими глоточками, подходя к своей палате, когда его хватают за плечо, резко разворачивая, и впечатывают в стену. Вода проливается на больничную одежду и пол, стаканчик вылетает из пальцев, затылок обжигает огнем от удара, и Антон ошарашенно раскрывает рот, упершись взглядом в разъяренные голубые глаза.
Нет…
— Ты охуел?!
Темные волосы, чуть отросшие, стоят дыбом, челка взъерошена, неровно падает на глаза, которые огнем разве что изнутри все не выжигают, щеки алеют гневом, пухлые губы искривлены в оскале, грудь тяжело вздымается, частое дыхание пускает по телу мурашки.
— Чем ты, блять, думал?! — Антон даже поморщиться от громкого крика не может, потому что до конца не может осознать реальность.
Он… правда… тут?
Арсений вжимает его в стену, вцепившись в его плечи до отрезвляющей боли, угрожая сломать тонкие кости, практически касается своим лбом его, напирает всем телом и не дает вдохнуть полной грудью, крадя последние сантиметры пространства между ними. Он разве что не дымится, сверкая глазами и прерывисто дыша, и не дает ему и слова вставить.
— Как тебе только ума хватило сделать это снова?! — шипит он ему прямо в губы, встряхнув его и снова чуть приложив затылком и лопатками о стену. — Год, целый, сука, год я возился с тобой, чтобы ты выздоровел, чтобы ты был в порядке, чтобы ты жил нормальной жизнью и не страдал херней, и ты… Блять! — Арсений с силой ударяет кулаком по стене рядом с головой Антона, и он вздрагивает, не моргая пялясь на него. — Безмозглый, самоуверенный мальчишка! Зачем все это было, зачем? Столько месяцев работы, столько разговоров и обсуждений, чтобы в итоге ты… Ты… Сука, ты ведь даже не понимаешь до конца, что натворил, да? — уже тише спрашивает он, потому что голос не слушается, подводит, ломается, и он сильнее сжимает его плечи, подойдя еще ближе. — Ты даже представить себе не можешь, что… что я почувствовал, когда узнал, что ты… — он жмурится, захлебнувшись собственными словами, и мотает головой, нервно, дерганно, явно с собой не справляясь. — Ты ведь обещал, — почти шепотом выдыхает Арсений, перехватив его взгляд, — ты обещал, что будешь здоров, что больше никогда…
— Ты не сдержал обещание — я тоже, — выдыхает Антон, и Арсений замирает с приоткрытым ртом, пялясь на него. Кровь отливает от его лица, кожа белая, почти восковая, на лбу вздулась вена, глаза огромные, блестящие, бешеные совершенно, они пугают, пожирают, и Антон снова тонет, однако умудряется вдохнуть, когда хватка на его плечах становится слабее.
Арсений ничего не говорит, только, как рыба, ловит губами воздух, не в силах собрать мысли в буквы, и изредка закрывает глаза на несколько секунд, плотно жмурясь. Антон ощущает, сколько напряжения исходит от него, и испытывает дикую потребность обнять его, успокоить, забрать часть той боли, которая клокочет внутри.
Он ей сам под завязку наполнен. Еще чуть-чуть — и лопнет по швам.
Поэтому он лишь смотрит на него, запрещая себе думать о том, как его тело близко и как поблескивают пухлые губы. Арсений ведь правда рядом — взвинченный, едущий крышей, находящийся на грани срыва и отчаянно мечущийся по его лицу взглядом в поисках ответов. Если бы они у Антона были.
— Ты оставил меня, когда был нужен, — продолжает он негромко, облизнув губы и глядя ему в глаза. — Ты сбежал, ничего толком не объяснив. Ты ушел, хотя обещал всегда быть рядом.
— Я… я не хотел быть твоей новой зависимостью, — шепчет Арсений, прикрыв глаза, и касается своим лбом его. — Я так боялся, что… что я стану твоей анорексией, что ты снова утонешь в чем-то одном и забудешь о том, что тебе открыт целый мир, а ты ведь… Господи, ты ведь заслуживаешь его, ты всего заслуживаешь, а почему-то концентрируешь себя в чем-то одном, ничего вокруг не видя.
— Я был счастлив видеть свой мир в тебе, — резко заявляет Антон, вздернув подбородок, и щурится. У него внутри кипит обида вперемешку с гневом, и он даже не думает реагировать на то, как у Арсения дрожат губы и блестят глаза. Ему кричать хочется, в кровь разодрать его лицо и доставить хотя бы часть той боли, что сейчас сидит тягучим комом в груди.
Но он может только смотреть на него в упор и надеяться, что не прогнется, потому что рядом с Арсением так привычно едет крыша, что хочется прижаться всем телом, забыть о том времени, что он пожирал себя изнутри, закрывшись в собственном сознании, и просто жить дальше.
— А я был счастлив быть для тебя миром, — негромко выдавливает Арсений, поведя плечами, и сглатывает, — только вот это неправильно. Ты снова замкнулся на чем-то одном. А сейчас… Ты ведь понимаешь, что я это просто так не оставлю? — жестче продолжает он, снова сжав его плечи. — Если сам не будешь лечиться, я тебя насильно заставлю. Ты должен жить.
— Зачем? — равнодушно выгибает Антон бровь.
— Затем, что я не просто так целый год терпел твои выходки, — выплевывает тот, полыхая гневом, и Антон, сощурившись, комкает в кулаке его рубашку на груди.
— Так. Не. Терпел. Бы, — по слогам выговаривает он и толкает его в грудь, — будто тебя кто-то заставлял быть со мной, обещать что-то, трахать… — на мгновение задумавшись, он снова сгребает в охапку его одежду и, рывком дернув на себя, практически касается губами его губ. — Ты все еще хочешь меня?
Вдох.
Выдох.
— Нет.
И Антону по одной ломают все кости.
Он оторопело замирает, потерявшись, прижимается к стене, чтобы не упасть, и выпускает из ослабевших пальцев рубашку Арса. Пялится на него неотрывно, глядя в голубые глаза, которые стреляют навылет, дрожит всем телом и сожалеет о том, что вообще пришел в себя.
Он предпочел бы не слышать эти слова, потому что они одним слогом разбивают суставы, превращая тело в мешок, вытягивают остатки нервов, расползаются кислотной паутиной по конечностям, оплетая щупальцами с ног до головы и разом лишая всех органов чувств.
Он захлебывается, задыхается, тонет в этом коротком слове, которое шумит в голове атомной бомбой, разорвавшейся колбой с радиацией, без возможности спастись. Даже моргать получается с трудом, потому что голова тяжелая, будто бы чугунная, виски пульсируют, вакуум ощутимо сдавливает внутренности, не позволяя нормально координировать свои движения.
Ему потеряться хочется. Не банальное «провалиться сквозь землю», а вообще перестать существовать. Перестать чувствовать, потому что это сейчас слишком больно.
— Я люблю тебя, — продолжает Арсений, и все взрывается.
Антон хватает губами воздух, уставившись на него, боится пошевелиться, уверенный в том, что это галлюцинации и он, скорее всего, просто сошел с ума.
Но Арсений по-прежнему стоит напротив него, уже почти нежно касаясь его плеч и глядя на него, и его глаза такие кристально-чистые, что создается впечатление, словно Антон шагнул куда-то очень глубоко в его сознание.
И пропал там.
Арсений, кажется, не дышит, и Антон очень его понимает, потому что сам с трудом насыщает легкие кислородом, продолжая метаться взглядом по его лицу и стараясь до конца осознать тот факт, что ему не послышалось.
— Ты… — пытается переспросить он, но язык не слушается, и Арсений осторожно поправляет его челку, после скользнув большим пальцем по его скуле.
— Я. Тебя. Люблю, мой Принц, — шепчет он.
Контрольный в голову.
Антон закрывает глаза, пытаясь сохранить у себя внутри эти слова, в которых так долго нуждался, впитывает их, вдыхает, пропускает через себя и отчаянно цепляется за каждую букву, желая выжечь у себя этот момент на внутренней стороне век.
Но в то же время...
— И я… — язык не ворочается, мысли путаются, мозг отказывается принимать полученную информацию, — я должен так легко в это поверить и спустить все на нет? Это так не работает, Арс.
— Я все понимаю, — Арсений поджимает губы, опустив взгляд, — я не жду, что все сразу станет легко, но… Может… Может, ты и не понимаешь еще, но я многим ради тебя пожертвовал, просто… Позволь мне исправить все. Еще… Еще один шанс, хорошо?
Антон напряженно смотрит на него, а потом шумно вдыхает, когда в его голове судорожно начинают крутиться шестеренки: всплывают какие-то моменты, факты, события, и он, выхватив нужную ему информацию, непонимающе хмурится, оглянувшись по сторонам:
— Погоди, какое… какое сегодня число?
— Семнадцатое, — отзывается Арсений, не сводя с него взгляда.
— Подожди, семнадцатое — это… Получается, сегодня… показ, — он поднимает голову и напрямую смотрит на него, боясь лишний раз вдохнуть невпопад, — на котором ты должен был первый день снимать. Ты же контракт заключил… Новое место работы… И ты все равно…
— Здесь, — кивает мягко Арсений, и на его губах медленно распускается нежная улыбка. — Конечно, я здесь, где я еще мог быть? Я… Уйти было самой моей большой ошибкой. Я еще тогда, только сев в поезд, был готов послать все и вернуться, но потом… Я подумал, вдруг так будет правильно, вдруг я мешаю тебе жить и так ты сможешь быть свободен, но сейчас… Господи, Принц… — он прижимается губами к его лбу и жмурится, и Антон цепляется за его руки, льнет к нему всем телом и дрожит, совершенно потерянный и жаждущий больше тепла. — Ты… ты будешь жить? — шепотом спрашивает Арсений, глядя ему в глаза. — Обещай, клянись мне, что будешь жить, потому что я… я больше… — он замолкает, обхватив его руками и запутавшись пальцами в его волосах.
Антон невесомо ведет носом по его носу и обнимает за шею.
— Если ты больше никуда не уедешь.
Арсений усмехается и, хмыкнув, смазанно целует его в висок.
— Да куда я от тебя, Вашество, денусь.
***
Антон до конца обкусывает яблоко и, прицеливаясь, запускает огрызком в урну, улыбается, попав четко в цель, поворачивается на стуле и, потянувшись к папке, просматривает последние снимки. Парочка фотографий, где он, широко улыбаясь в камеру, демонстрирует новую коллекцию недо-подростковой одежды, красуясь в выцветших джинсах с драными коленями, крупных разноцветных кроссовках и огромном джемпере, ему нравится особенно.
Цвет, оказывается, не убивает, а только ускоряет движение жизни, давая вкусить ее по полной.
Телефон, лежащий на столе, сигналит, оповещая о новом сообщении, и Антон, разблокировав его, с улыбкой пробегается по напечатанным строчкам и рассматривает присланную Оксаной фотографию, на которой она крепко обнимает Лешу, целующего ее в щеку. Она пишет, что скоро вернется и поделится с ними крутой новостью, и он, примерно догадываясь, о чем она, отправляет ей несколько стикеров.
Открыв переписку с Сережей, он благодарит его за недавний фотосет и добавляет, что надеется на их дальнейшее сотрудничество, когда тот вернется из путешествия по миру. Ответ приходит незамедлительно, и Антон не сдерживает громкий смех, когда видит селфи Матвиенко на фоне какого-то китайского секс-шопа с подписью «Что привезти в качестве сувенира?»
Антон скользит взглядом на другой диалог и поджимает губы, когда понимает, что Арсений был онлайн почти сутки назад. Почти все время лечения Арс был рядом, в какой-то момент он даже решил прикинуться больным, чтобы лежать в соседней палате, но Дима разразился такими ругательствами из-за «двух заебавших всех пидорасов», что ему пришлось отказаться от этой затеи.
О будущем они не говорили, у них было только «сейчас», в котором Антон снова лечился, только на этот раз под чутким руководством целой компании. Скучать ему было некогда, потому что друзья оставались с ним посмотреть фильмы, обсудить последние показы, обменяться идеями касательно будущих работ да и просто потрепаться о жизни, напрочь забывая обо всех проблемах.
Несмотря на то, что к Арсу тянуло, Антон старался держать себя в руках, особенно на людях, напоминая себе о том, что они во всем так до конца не разобрались. Но Арсения, кажется, это более чем устраивало, по крайней мере, стоило ему только войти в палату, Антону приходилось щуриться от его яркой улыбки.
Касания обжигали — легкие, почти невесомые прикосновения к плечу или колену. Арсений никогда не давил, давая ему как можно больше личного пространства, только смотрел неотрывно, смотрел так, как умеет только он, и Антону этого вполне хватало, чтобы упрямо выкарабкиваться из состояния, в которое он сам себя загнал.
Только спустя несколько недель, когда Антона выписали, Арсений рискнул уехать, чтобы разобраться со своими делами. Он ничего не обещал, Антон ничего не требовал, только не выпускал из рук мобильный, в ожидании хотя бы короткого сообщения.
И сейчас, буравя взглядом значок «оффлайн», он недовольно кусает губы, хмурясь, и от неожиданности чуть не роняет мобильный, когда от Паши приходит смс с просьбой зайти к нему. Антон знает, что тот снова возился последние полторы недели с фотографами в поисках кого-то подходящего, и даже несмотря на то, что Антон сказал, что полностью доверяет ему и примет любое его решение, Добровольский настоял на том, чтобы он все равно оценил финального претендента.
Разгладив рубашку и поправив волосы, Антон выскользнул из своей комнаты и, кивнув по дороге Ире, щебечущей с кем-то по телефону и неизменно сжимающей в руке стакан с кофе, направился к кабинету Паши.
По большей части ему было плевать, кого там Паша выбрал, — он всего лишь модель и должен считаться с мнением такого профессионала, как Добровольский. К тому же, он прекрасно знает, что Паша никогда не предложит ему кого-то недостойного, поэтому заранее надевает на губы улыбку и, открыв дверь, заходит в помещение.
— А, Антох, проходи, — улыбается ему Паша и приподнимается в знак приветствия. — Надеюсь, тебя все устроит.
Антон кивает ему и, переведя взгляд на стоящего в углу человека, осекается.
На Арсении черная футболка с маленькими красными квадратиками на груди, черный приталенный пиджак и темные джинсовые брюки с дырками на коленях. Волосы приглажены, яркие глаза горят, улыбка такая широкая и нежная, что в груди щемит. Он с места не двигается — смотрит почти настороженно, нервно губы облизывает и заламывает руки.
— Я… я могу уйти, если ты против, — негромко говорит он, приподняв голову и напрямую взглянув на него, — если я тебе не нравлюсь.
Антона водоворотом утягивает в прошлое, в этот самый кабинет, в похожую ситуацию, в их первую встречу. Но тогда все было совсем по-другому: тогда внутри был лед, а Арс — чужаком.
А сейчас…
Шагнув вперед, Антон останавливается в полуметре от Арсения, скользит взглядом по его лицу, выхватывая родинки на щеке, морщинки у приоткрытых губ и чуть подрагивающие от нетерпения ресницы, и медленно растягивает губы в улыбке.
загляни в глаза, но не з а м е р з а й в них
загляни в глаза мне и прочитай:
— Только не переставай светить.