Неокомсомольцы

                                                                                        33

Полгода назад, у него появился новый отчим. Конечно, официально, он не собирался усыновлять Губу, но отцом, при живом отце, он не решался его называть, дядя тоже как то не солидно звучало, а отчим в самый раз. Сошлись на отчиме. Дядя Юра, скорее всего, только как освободился и сразу сошелся с мамой Губы. Видать надо было где то перекантоваться. Дядя Юра, по всему было видно, долго сидел и не одиножды. Также по нему было видно, что он не жертва судебного произвола и не несчастный, оказавшийся в не нужном месте, в ненужное время, которого оклеветали. Чем он занимался в жизни, он не отчитывался, но я чувствовал, что чем то очень серьезным. Деньги у него водились, ездил только на такси или друзья подвозили на дорогих тачках.

Внешний вид его был очень угрожающий. Атлетическая фигура, страшное лицо, не уродливое, а просто страшное. Низкий лоб, глубоко посаженные глаза, большие челюсти, одним словом, прирожденный душегуб по теории Ломброзо. Я долго не понимал, как мама Губы не боится с ним ночевать в одной квартире.

Когда я заезжал с Губой к его маме, в начале, я себя очень некомфортно чувствовал в компании этого разрисованного типа. Все рисунки на его теле были какого то загробного характера: черепа, смерь с косой, палач, дьявольские отродья. Да и в его взгляде чувствовалось, что он туда, в загробную жизнь, многим людям помог пройти раньше срока. Вообще многие заключенные, будучи запертыми в четырех стенах на долгий срок, становятся очень сентиментальными и любят наколоть себе на тело образы Иисуса, Марии, святых, вырисовывают целые церкви, просто пишут цитаты из библии. У этого же, все тело было разрисовано, но на его широком торсе не нашлось места для религиозных рисунков. Видать, так он хотел их там ставить. И так, находясь с ним в одном помещении, у меня было такое неприятное ощущение, как будто я нахожусь на кладбище. Потом, правда, привык.

Как то дядя Юра снимал обувь в коридоре и у него из кармана выпал этот нож. Наше все внимание было приковано к нему. Он увидел это.

- Подарок старого друга? - взяв нож, промолвил Губа.

- Подарок для старого друга! - ответил дядя Юра и улыбнулся.

Улыбка эта была специфическая, не веселая. Чувствовалось, что он считал, что хорошо сострил, но эти слова воспринимались по иному. Раскрытая пасть бультерьера перед рожей, меня испугала бы меньше, чем эта улыбка. Прокрутив в уме его ответ, я лишь посочувствовал его старому другу. Хорошо, что я ему не друг, ни старый, ни новый, единственное позитивное, что я подчеркнул из этого короткого диалога.

Губа продолжал зачарованными глазами рассматривать нож. Меч-кладенец богатыря его бы меньше заинтересовал, чем этот шедевр подпольного зоновского цеха. Отчим обратил внимание на эту заинтересованность.

- 16 стукнуло? - спросил он.

- Да!

- Ну бери на шестнадцатилетние! - добавил он.

- Лягавые будут паковать скидывай, а то срок наваляют, - предупредил он.

У дяди Юры это был не единственный нож, как то мы с Губой рылись в маминой квартире, и нашли там еще три ножа и пистолет с двумя обоймами. Мы не все облазили, но я был уверен, если бы постарались, еще могли много чего интересного найти. Так что мы никого не обделили, для старых друзей у дяди Юры еще оставалась куча подарков.

Где то через месяц после этого случая, дядя Юра без вести пропал. Это обстоятельство расстроило не только маму Губы, но и самого Губу. Маму понятно чего, каждые полгода менять сожителя, репутация начинает прихрамывать. Губа же, когда у него появился такой серьезный родственник, намного уверенней начал себя чувствовать на улице. Я вообще заметил, он к нему очень сильно привязался, и был вовсе не против, начать называть отцом. Кстати насчет родителя, когда родной отец перестал делать Губе подарки и помогать материально, для него перестал существовать этот человек.

Мама и по моргам побегала и даже в милицию запрос подавала. Но так дядю Юру и не нашли. В милиции вообще сказали, что человека с такими паспортными данными не существует. Видать дядя Юра, на самом деле, был вообще не дядей Юрой. Мама плакала не долго, она еще хорошо выглядела, ко всему, собственная квартира, и нашлось, кому ее утешить. Но Губа ее новый выбор не одобрил, дядя Вова, новый его отчим, ни шел ни в какое сравнение с бывшим. Он часто меня подговаривал подкараулить Вову в парадном и отоварить. Его он называл просто Вова, как он его называл, за глаза, упоминать не буду. Также, не единожды, Губа пытался его выгнать из дому. Он еще надеялся, что дядя Юра порешает свои вопросы и вернется к ним, поэтому хотел освободить для него место на маминой койке. Так, пропажа дяди Юры Губу мучила намного дольше, чем его маму. Это и понятно, маме было кому утешать, а Губе нет.

Кстати, этот дядя Юра человек был приличный, не то чтобы «случайно» что то прихватил с собой в путешествие, вроде еще какие то деньги маме оставил. Что с ним случилось, гадать бессмысленно, как мне казалось, он все же встретил своего старого друга, вручил ему выточенный во время отсидки подарок, и пошел отлеживаться в другое место. А может менты были правы, такого человека действительно не существовало. Он отпросился в преисподней на пару месяцев выйти наружу, чтобы закрыть все свои мирские дела, и, по завершению их, вернулся обратно.

Получив такой ценный подарок, Губа практически с ним не расставался. Выкидуха была элегантная и внушительная, и, даже без ментовких придирок, квалифицировалась как холодное оружие. Губа очень ценил этот нож, ему казалось, что с ним он выглядит солидным жуликом, таким как сам дядя Юра. Он всегда любил его продемонстрировать по поводу и без повода. Как только ему сделали этот подарок, он сразу же начал планировать, кого то им подрезать. По крайней мере, постоянно про это трындел мне, но я не верил, что у него хватит на это духа. Меня устраивало, что он иногда, во время конфликтов, доставал нож и пытался пугать наших оппонентов, тем самым, принося общему делу хоть какую то пользу.

Я был за то, чтобы Губа всегда его таскал с собой в этом городе. Так как мы очень часто, как я описывал, гуляли по ночам в очень уставшем состоянии и местные антисоциальные элементы, а за таких я принимал большинство, могли бы позариться на наше добро. В Киеве, за наши кроссовки гастролеру спокойно могли отбыть бошку, страшно даже представить, на что готовы были их коллеги из этого захолустья. Тут вообще я подметил, кроссовок ни у кого не было, все ходили в шлепанцах. Так что я был уверен, соблазн содрать их с наших бездыханных тел возникал у многих.

Если у ментов к тебепретензий нет, за такие ножи сильно не придирались, в крайнем случае, могликонфисковать. Но это был не тот случай, сейчас у ментов были к нам очень серьезныепретензии. Они очень не любили людей, пытающихся от них скрыться. Когдадогоняли, очень злились, и это зло не держали в себе. &&(math.random()