Divergent

Чикаго, 2067 год.

Нам повезло, что мы оказались в городе. Говорят, это была ужасная война. Весь мир был уничтожен, но наши основатели воздвигли стену, чтобы нас защитить, а позже разделили на пять фракций с целью сохранить гармонию. Умники — те, для кого наука превыше всего, составляли фракцию — Эрудиция. Члены Дружелюбия, что были всегда всем довольны — чаще всего обрабатывали землю. Искренние всегда говорили правду, даже когда вам этого не хотелось. Еще Бесстрашие — это наши защитники, городская полиция. Я всегда восхищался ими, их смелостью, независимостью, свободой. Я из фракции Отречения. Нас назвали убогими. Жизнь наша необыкновенно проста. Мы заботимся о других, иногда кормим изгоев, — тех, кто не подошел ни одной фракции, — но никогда не думаем о себе. Но всегда есть и хорошие стороны. Наша фракция управляет городом, а мой отец, Том — помощник нашего главнокомандующего — Маркуса.

Все работает как часы — каждый знает свое место. Кроме меня.

Мама всегда любила расчесывать мои волосы. Они, кажется, кудрявые. Странно, что я не знаю, какие у меня волосы? Проблема в том, что моя фракция разрешает смотреть в зеркало только каждое первое число апреля. Раньше мои волосы не были кудрявыми, но сейчас... Ох, нет, я не могу вот сейчас сидеть и думать о себе. Нет. Мама открыла задвижную панель, которая скрывала зеркало. Я быстро, украдкой, но чисто из любопытства начал рассматривать себя. У мамы тоже зеленые глаза. А волосы, они стали еще более кудрявые. Я похож на члена Дружелюбия. Да, вполне.

— Думаешь, их стоит подстричь? — прошептала мама, перебирая пальцами пряди волос. Она посмотрела в зеркало, и я быстро отвел глаза в сторону, чтобы она не заметила, как я разглядывал себя.

— Ты же знаешь, неважно, какие у меня волосы, — тихо ответил я, теребя в руках край серой старой рубашки, — мам, — я поднял глаза, и встретился с ее теплым, ласковым взглядом, — мне страшно. Я боюсь сделать неправильный выбор.

Она издала едва слышный смешок и медленно развернула меня к себе, попутно закрывая зеркало все той же панелью. Ее маленькие нежные ладони легли на мои щеки и я опять посмотрел в зеленые, родные глаза. В голове пронеслось все мое детство, которое скрасила именно эта женщина, и я действительно, черт побери, боялся сделать что-то не так. Боялся своего будущего, словно ребенок. Маленький убогий трус.

— Гарри, — твердо сказала мама, вновь привлекая к себе мое потерянное внимание, — я тоже боялась. Все боятся. Но сынок, ты можешь сделать выбор сам. Ты уже взрослый и можешь все сделать сам. Теперь, иди.

Сегодня у меня тест. Я боюсь, что он не подтвердит мою принадлежность к Отречению, тогда мне придется расстаться со своей семьей. Но еще больше я боюсь, что мне велят остаться. С моим братом, Найлом, все проще. Отречение у него в крови и это видно невооруженным взглядом. Представители разных фракций уже собрались у входа в Сирс Тауэр или Центр — как его сейчас называют. Всю дорогу мы с братом молчали — я не умел заводить разговоры, а он явно нервничал. Мы заняли очередь к отделению Отречения. Я оглянулся по сторонам, разглядывая людей. Кажется, среди всех фракций не нервничали только Бесстрашные. Они смеялись, обсуждали что-то, некоторые даже в шутку дрались. Я невольно улыбнулся, глядя на них и повернул голову к брату, встречая его серьезный взгляд.

— Боишься? — тихо спросил я, не глядя на него, лишь изучая окружающих.

— Нет. И тебе не советую, — бросил Найл и пошел за толпой, что уже наполовину скрылась в здании.

Нам долго рассказывали, что тест лишь определяет наши возможности, но выбор фракции вполне свободный. Забавно, как они себя же вводят в заблуждение. Они, Эрудиты, не хотят, чтобы мы выбирали, не хотят давать право выбора. Боязнь дисгармонии. Господи, как же банально. Из каждой фракции вызывали по двое человек, в итоге десять людей — десять кабинетов. Двое Бесстрашных, двое Эрудитов, двое Дружелюбных, двое Искренних, и вот оно:

— Из Отречения: Найл и Гарри Стайлс.

Если бы мог, я бы остался сидеть тут еще долго. Страх пробрался в каждую клеточку тела и я поежился, направляясь за Найлом к выходу. Каждый шаг давался тяжело. Это все равно что идти с закрытыми глазами, зная, что где-то на пути есть пропасть. Я вошел в небольшую комнату с зеркалами и посмотрел на себя: запуганного, растрепанного, бледного и быстро отвел взгляд. Около странного большого кресла сидела Бесстрашная женщина. Ее взгляд не такой строгий, как у молодых Бесстрашных, которых я видел раньше. У нее маленькие, темные и узкие глаза, а одета она была в черную спортивную куртку мужского покроя и джинсы. Только когда она нагнулась, чтобы поднять стакан с оранжевой жидкостью, я увидел на задней части ее шеи татуировку в виде черного сокола. С обоих сторон моей головы женщина прикрепила проводки.

— Только не нервничай, ладно? — она улыбнулась, протягивая мне стакан. — Выпей это, — я одним глотком опустошил флакон с немного горькой жидкостью и откинулся на спинку кресла, закрыв глаза.

Когда я «очнулся», женщины в комнате уже не было, а зеркал стало раз в десять больше. Я поднялся с кресла, наблюдая, как оно исчезает как только я перестаю касаться его. Оглянулся по сторонам, и что дальше? Это все перестало меня пугать, и я расслабился, но ровно до того момента, пока не увидел позади своего отражения изгоя. Он не был похож на тех, которым мы помогаем. Этот был злой, глаза были наполнены ненавистью, а в руке он сжимал нож размером с мое предплечье. Я в панике открыл рот, дабы что-то сказать, но тут же опешил от появившихся стеллажей: на одном был кусок сыра, а на другом — такой же нож, как и у изгоя. От испуга я попятился назад, не отрывая взгляда от разъяренного мужчины. Внезапно он громко вскрикнул что-то похожее на обычный вопль и побежал на меня, подняв руку с ножом вверх. Когда я на миг повернулся, стеллажей уже не было и... Я упал. Стоять на коленях с закрытыми глазами перед своим потенциальным убийцей — последнее, что я должен был делать, но все же. Через секунд десять ничего не произошло. Я медленно открыл глаза, сразу же оглядываясь по сторонам. За моей спиной стоял все тот же мужчина, только уже с маленькой девочкой на руках. Я поднялся и повернулся к ним. Изгои улыбались, чем вызвали у меня ответную улыбку. Но потом... Потом мужчина поставил девочку и прислонил к ее шее нож, возвращая своим глазам прежний огонь ненависти.

— Нет! — я собрался бежать, но тут же остановился. Что помешает ему убить девушку, если я, невооруженный, слабый парень, подбегу? Я внимательно посмотрел на заплаканную девочку, протянув к ней руки. — Это все иллюзия, слышишь? Это все не на самом деле!

Ладони ужасно вспотели, а шум голове не прекращался. Я медленно открыл глаза и увидел перед собой растерянную Бесстрашную. Одной рукой она в спешке вводила какие-то данные в компьютер, а другой отсоединяла проводки. Я ждал от нее хотя бы слова по поводу теста, но она молчала. И когда схватила меня за локоть и собиралась выставить из кабинета прочь — она молчала.

— Стойте! — вскрикнул я, отдергивая руку. — Что это значит? Какой у меня результат?

— Отречение, — обеспокоенно пискнула женщина, опять пытаясь вывести меня, — я ввела это в ручную, — я опешил, резко останавливая и смотря ей в глаза, — послушай, Гарри, ты необычный парень. Ты принадлежишь к каждой из этих фракций. Таких, как ты, называю дивергентами, — я открыл рот, чтобы ответить, но она вновь перебила меня: — Молчи. Никто не должен знать, кто ты. Сиди в Отречении и молчи, — протараторила бесстрашная и наконец выпихнула меня за дверь.

***

Мы с Найлом работали молча. Я варил горох на старенькой плите, а он крошил овощи на салат. Я всегда любил и умел готовить. Как и мама. Но чаще всего ужин готовили мы с братом, просто потому что папа решал какие-то дела с Маркусом по вечерам, а мама долго задерживалась на улице, чтобы покормить изгоев. Я украдкой взглянул на Найла и мыслями опять вернулся к тесту. А какой у него результат? Хотя, конечно, Отречение. Да, к таким мыслям я возвращался уже который раз всего за несколько часов. Когда мы приготовили еду, родители уже сидели за столом, который освещался тусклым светом почти перегоревшей лампочки. Папа что-то записывал на клочке бумаги, а мама устало потирала ноги. Противный горох совсем не вызывал аппетита, и я бездумно ковырял его ложкой, уставившись в тарелку. Папа говорил о завтрашней церемонии, мама лишь изредка вставляла свое слово, а Найл внимательно слушал, время от времени кивая головой и поддакивая. Когда все поели, я устало поднялся, чтобы собрать тарелки и вымыть их. После уборки я медленно побрел в свою комнату, стараясь сосредоточиться на завтрашнем выборе. Я не могу жить той жизнью, которая мне не подходит, которая мне не нравится.

Отречение, Бесстрашие, Эрудиция.

Дивергент.

***

В зале, где проходила Церемония Инициации, было много людей. Большинство из них я видел на вчерашнем тесте. Каждый занимал место в зале согласно своей фракции. Такие, как я, шестнадцатилетние, сидели возле своих родителей. Сегодня, благодаря своему выбору мы станем полноценными членами новых фракций. Каждый год церемонию проводят представители разных фракций. В этом году такая честь выпала Отречению. Маркус долго произносил уже заученную речь о праве выбора, о наших обязанностях и дальнейшей жизни в новой фракции. Не могу сказать, что я слышал его. Все было будто в тумане. Я помню лишь дрожь своих ног и пот на ладонях. Потом Маркус начал по очереди называть представителей разных фракций. Каждый подходил к нему, делал порез на ладони и позволял крови стекать в посудину с эмблемой той фракции, которую он выбрал. Серые камни — Отречение, вода — Эрудиция, земля — Дружелюбие, зажженные угли — Бесстрашие и стекло — Искренность.

Фракция выше крови.

Передо мной выбор должен был сделать Найл. Когда назвали его имя, блондин тихо встал, приобнял маму и пошел в центр зала. Я не видел его эмоций — только спину, но ровное дыхание брата подсказывало, что он не сомневается в своем выборе.

— Эрудиция!

Найл обернулся, виновато посмотрев в нашу сторону и под сопровождение громких аплодисментов, пошел к эрудитам. Я повернул голову в сторону родителей. Я правда не знаю, как передать состояние мамы словами. На ее лице было жуткое спокойствие вперемешку с явным шоком. Папа крепко сжал ее руку, поджав губы. Выбор Найла непонятен никому из нас. Самый яркий представитель Самоотверженности, то есть Отречения, выбрал Эрудицию. А я ведь не знаю, какие результаты его теста. Я полностью потерялся в мыслях и даже не услышал своего имени. Только после легкого толчка отца я резко поднялся, быстро шагая к Маркусу. На ступеньках ноги едва не подкосились, и я опустил одну руку на поручни, дабы не упасть перед глазами сотен человек. Я посмотрел в глаза управляющего, что излучали некую надежду и растерянность одновременно. Маркуса я знал с детства, ведь он всегда был хорошим другом моего отца. Видимо, выбор Найла поразил мужчину. Но в тот момент я не мог зависеть от кого-то. Я не мог показать свою слабость, поэтому схватил нож, наскоро сделав порез и поднял руку на посудиной с серыми камнями. Тяжелое чувство того, что я совершаю ошибку, заставило меня поднести руку к зажженным углям. Это моя мечта. То, чего я хотел с детства. Так почему бы и..? Я не успел все осмыслить, как Маркус выкрикнул «Бесстрашие!» и осуждающе посмотрел на меня. Зал взорвался аплодисментами и свистом Бесстрашных. Какой-то парень из моей новой фракции подошел к центра зала, чтобы отвести меня в их сторону. Последнее, что я успел заметить — печальный взгляд мамы и маленькую слезинку, что пробежала по ее щеке.