ловушка

Прошло еще несколько недель. Вероника продолжала свою игру. Внешне она оставалась собранной и холодной, но в моменты, когда Глеб вызывал ее к себе, она начала позволять этой маске чуть-чуть трескаться. Не сразу, не вдруг, а по крупицам.

Однажды вечером, когда он, развалившись в кресле, наблюдал, как она молча стоит посреди комнаты, будто ожидая приказа, Вероника нарушила тишину.
— У вас сегодня был трудный день.

Это была не забота. Это была констатация факта, произнесенная ровным, почти нейтральным тоном. Но в этих словах не было ни страха, ни вызова.

Глеб медленно перевел на нее взгляд. В его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся привычной настороженностью.
— И что тебе об этом говорит? — спросил он, отхлебывая виски.

— Вы сжимаете кулак, когда думаете о чем-то неприятном. И бровь чуть дергается, — она ответила, не опуская глаз. Она научилась его читать. Это было ее выживание.

Он рассмеялся. Коротко, беззвучно.
— Наблюдательна. Продолжай.

— Мне нечего больше говорить.

Но щель была прорублена. В следующий раз, когда она пришла, на столе лежала книга. Сборник стихов, который она однажды упомянула в ответ на его допрос, что она любила читать «на воле». Он следил не только за ее телом, но и за ее душой, выискивая крючки.

Она не притронулась к книге. Но когда он спросил: «Не нравится?», она покачала головой.
— Нравится. Но читать ее здесь... все равно что наряжать тюремную камеру. Неискренне.

Ее ответ, казалось, позабавил его. Он стал задавать ей вопросы не для того, чтобы причинить боль, а из чистого любопытства. О ее учебе, о ее мнении относительно картин в его кабинете, о музыке. И Вероника, скрепя сердце, отвечала. Сначала односложно, потом чуть развернутее. Она вступала с ним в диалог, как в опасный танец, где каждый шаг мог стать последним.

Она напоминала себе, что это — часть плана. Разузнать больше. Найти слабость. Ослабить его бдительность. Но чем больше они говорили, тем страшнее ей становилось от самой себя. В этих разговорах, в этой вымученной теплоте, таилась страшная опасность. Она начала видеть в нем не просто монстра, а сложного, извращенного человека со своей изуродованной логикой. И понимать врага — значило на каком-то уровне сближаться с ним.

Как-то раз он вызвал ее не ночью, а днем. В кабинете.
— Скажи, Вероника, — он откинулся в кресле, наблюдая за ней. — Тебе до сих пор больно?

Вопрос был провокационным, но задан без привычной жестокости. С интересом.

Она стояла у окна, глядя на глухую стену внутреннего двора.
— Физически? Нет. Я... привыкла. — это была горькая правда. Ее тело адаптировалось, предало ее, перестав так остро реагировать на боль. — Но это не делает происходящее нормальным.

— Нормальность — понятие относительное, — парировал он. — В твоем прежнем мире нормально было просиживать жизнь в душном офисе. Здесь другие правила.

— Правила, которые устанавливаете вы одни.

— Именно так, — он улыбнулся. — И ты учишься в них существовать. Быстро. Я это ценю.

В его словах прозвучала почти... похвала. И что-то внутри Вероники отозвалось на это странным, постыдным теплом. После недель унижений и боли даже капля признания со стороны тюремщика могла показаться глотком воды в пустыне.

Она тут же поймала себя на этой мысли и содрогнулась от отвращения к самой себе. Это была ловушка. Стокгольмский синдром, о котором она читала в книгах. Он не стал лучше. Он просто сменил тактику, и она, к своему ужасу, начала на эту тактику вестись.

Вернувшись в свою комнату, она подошла к стене и прижалась к ней лбом, пытаясь остыть. Она вспомнила Свету. Вспомнила пустые глаза других девушек. Вспомнила Кристину.

«Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет».

Она не должна была позволить ему сломать ее таким образом. Не физически, а ментально, заставив поверить, что между ними возможна какая-то связь. Ее мнимая «теплота» была оружием. И она не могла позволить этому оружию выстрелить в нее саму.

Но зерно сомнения было посеяно. Игра стала в сто раз опаснее, потому что теперь она велась не только с ним, но и с ее собственной душой.