Эпилог. Свой путь
Казань, 1991 год.
Воздух в городе пахнет иначе. Не махоркой и пылью, а свободой и развалом. С Советами творится что-то непонятное, но на улицах Советского района это волнует куда меньше, чем цены на колбасу, которые меняются быстрее, чем погода.
В том самом гараже, где когда-то пролилась кровь Толика, теперь стоит иной гул. Не от выстрелов, а от работы станков. Вывеска у ворот скромная, но крепкая: «Кооператив «Универсал-Сервис». Ремонт бытовой техники, металлообработка».
Идею подкинул Зима. Мозг, который раньше просчитывал стычки, теперь с тем же азартом строил финансовые схемы и договаривался о поставках запчастей. Вова, его травмат сменивший на набор отвёрток, оказался гениальным диагностом. Его спокойные, точные руки могли разобрать и собрать любой телевизор. Марат, окончательно сменивший синюю куртку на рабочую робу, стал главным по доставке.
А в центре этого нового «шторма» стоял он. Валера Туркин. Не Турбо. Просто Валера Николаевич, директор кооператива. Он уже не носил кастет в кармане — в нём не было нужды. Его авторитет теперь зиждился не на страхе, а на уважении. Он по-прежнему был «старшим», но теперь его слово решало, какой заказ брать в работу и какую премию выписать к празднику.
Он сидел в своем маленьком кабинете, бывшей каптёрке, и смотрел в окно. Не на улицу, а на приклеенную к стеклу детскую ладошку, обведённую фиолетовым фломастером. Их дочери, Сонечке. Ей было четыре месяца.
Дверь в кабинет скрипнула. Вошла Амелия. Не та испуганная девочка с блокнотом, а уверенная в себе женщина. В одной руке она держала папку с бумагами, другой придерживала на бедре маленький свёрток в голубом конверте.
— Бухгалтерский отчёт за месяц, — улыбнулась она, кладя папку перед ним. — И твой начальник по производству требует повышенного внимания. Утверждает, что обеденный перерыв затянулся.
Она передала ему свёрток. Туркин (уже почти привыкший к этому имени) взял дочь на руки. Соня уютно устроилась на его мощной груди, что-то неразборчиво лопоча.
— Слыхал, — хрипло улыбнулся он. — Бунт на корабле. Сейчас улажу.
Они стояли так несколько минут, молча, слушая, как на улице гудит город, а в цеху стучат молотки. Их мир. Их хрупкое, выстраданное счастье.
Оно далось им дорогой ценой. Была и та самая, «шекспировская» сцена с отцом Амелии. Когда Рустам Исакович, профессор с безупречной репутацией, пришёл в их отремонтированную квартиру и увидел не «слесаря Валеру», а Валерия Туркина, вокруг которого вертелись пацаны с откровенно блатной выправкой. Были крики, слёзы, обвинения. Но Туркин не оправдывался. Он просто сказал: «Ваша дочь — моя жена. Её честь и жизнь — моя забота. Всё, что было до неё, осталось там, в прошлом».
Профессор ушёл, хлопнув дверью. Но через месяц позвонил. Спросил, не нужна ли помощь с регистрацией кооператива. Это был его способ сдаться. Принять. Пусть и не до конца.
Война с «Разъездом» осталась в прошлом. «Жёлтый» и «Колик» теперь торговали на рынке и, завидев кого-то из «Универсама», лишь кивали с неловким уважением. Сила сменилась статусом. Уголовное прошлое — тяжёлым, но легальным present.
Зима, войдя в кабинет за подписью, посмотрел на эту картину: громила-бизнесмен с младенцем на руках и его жена-бухгалтер. На его лице, обычно бесстрастном, появилась редкая, спокойная улыбка.
— Ну что, Турбо? — спросил он, используя старое прозвище как знак особого доверия. — Коммунизм почти построили. Что будем делать при капитализме?
Туркин посмотрел на него, потом на Амелию, на дочь, причмокивающую у него на груди.
— Жить, — просто ответил он. — Работать. Растить.
Он вышел из кабинета и прошёл в цех. Пацаны, его пацаны, оглянулись на него. На его дочь на руках. И в их глазах не было ни удивления, ни насмешки. Было принятие. Они бились за территорию, а обрели нечто большее — смысл.
Война закончилась. Началась жизнь. С её ремонтами, отчётами, первыми зубками и тихими семейными вечерами. И это была самая сложная и самая важная битва в их жизни. Битва за своё будущее. И они были готовы к ней. Все вместе.