Глава 23. Зов отчаяния и свет амулета
Тьма обволакивала Алина, непроницаемая, как ночной туман, поглотивший не только свет, но и его душу. Он шёл сквозь неё, цепляясь за слабую надежду, что утренний рассвет вырвет его из этой бездны. Каждый шаг отдавался болью в груди, где тоска по Рили и её матери жгла, как раскалённый уголь.
Вдруг тьма дрогнула. Золотой знак Мирового Древа вспыхнул перед глазами, пульсируя, как живое сердце. Мрак расступился, и Алин оказался в пустом белом пространстве, зыбком и неверном, словно ткань сна, сотканная из света и тишины. Звук его шагов отдавался, будто капли падали на стекло, а воздух гудел от напряжения, как перед грозой. В центре стояли Ворон, Барсук и Кот, их силуэты — такие же, как в тот первый раз, когда они явились ему в лесу, призрачные и неподвижные, словно тени самой природы Резблада. Их присутствие было тяжёлым, давящим, как будто они не смотрели на него, а просвечивали насквозь.
— За что? — вырвался его крик, полный ярости и боли. — За что мне это всё? Почему мои первые дни в этом мире — сплошная мука? Я умирал в одиночестве, потерял Рили, её мать... Почему?! Я хотел лишь испытать себя, начать новую жизнь, а не идти на смерть!
Голос Алина звенел, но белое пространство поглощало его слова, растворяя их в тишине. Троица молчала, их глаза были неподвижны, как у статуй, вырезанных из вечности. Он рухнул на колени, слёзы текли по щекам, оставляя горячие дорожки. Впервые он смог выплеснуть боль, что терзала его изнутри, но ответа не было — лишь холодное молчание.
Ворон заговорил, его голос был низким, как рокот далёкого грома, но с эхом, будто доносившимся из глубин мира:
— Ты кричишь в пустоту, как дитя, надеясь, что пустота обернётся лицом. Но она — не мать. Она не слушает. Мы здесь, чтобы узреть, есть ли в тебе искра, способная разгореться в этом мире.
Кот, чьи глаза сверкали холодным светом, добавил, и его слова были остры, как когти:
— Мы — не ответ. Мы — отражение. Смотри в нас, и увидишь то, что не хочешь признать. Твой путь — это тень, что ты отбрасываешь, но выдержит ли она свет?
Барсук, чей тонкий голос звенел, как треснувший колокол, продолжил:
— Человеку боль кажется карающей. Здесь — она лишь знак, что ты ещё жив. Но жизнь — не дар, а бремя. Мы смотрим, выдержит ли твоя душа его тяжесть.
Ворон расправил крыло, и пространство дрогнуло, словно готовясь исчезнуть. Его взгляд, тяжёлый, как сама вечность, впился в Алина:
— Нам не нужно твоё "почему". Мы здесь, потому что ты уже начал. Мы увидели тень шанса, слабую, как первый луч. 73 дня, чтобы достичь Мирового Древа. Больше не будет подарков.
Белое пространство вспыхнуло ослепительным светом, растворяя всё в своей пустоте. Алин моргнул — и очнулся. Над ним нависали грубые палки шалаша, укрытого шерстяным плащом. Утро пришло, холодное и безжалостное. Тело ныло, шрамы на лице пульсировали тупой болью. Он выбрался наружу и побрёл к озеру, чтобы умыться. Солнечный луч ударил в глаза, отражённый чем-то блестящим. Алин замер, нащупав в сумке, прицепленной к плащу, холодный металл.
Амулет. Тот самый, с выгравированным Мировым Древом, что носила мать Рили. Его пальцы дрожали, сердце сжалось, в горле застрял ком. Он стиснул амулет так, что края впились в ладонь.
— Ах ты, мелкая Рили, — прошептал он, и голос его дрогнул от нежности и боли. — Ты и твоя мама... Я дойду до Мирового Древа. Ваша доброта не умрёт со мной.
Он накинул тяжёлый плащ, пропитанный росой, и шагнул вглубь леса. Каждый шаг отдавался решимостью, смешанной с тоской. Путь был неясен, но амулет, тёплый в его руке, был светом во тьме.