часть первая
Лето в Самаре выдалось, как всегда, тёплым и по-настоящему щедрым на солнце. Воздух за окном такси был густым, сладковатым от пыли и цветущих лип, прогретым до состояния парного молока. За стеклом мелькали яркие, чуть выцветшие на солнце вывески родного города, которые причудливо отражались, растягивались и искажались в линзах его очков, создавая сюрреалистичный калейдоскоп воспоминаний. Взгляд машинально поймал знакомый, чуть покосившийся дорожный указатель, на котором белела лаконичная и такая долгожданная надпись: «Кинель - 43 километра». Это простое сообщение вызвало у Максима лёгкую, непроизвольную улыбку — где-то там, за этим указателем, он был почти дома, в том самом месте, где время текло по-другому.
Максим приехал в свой родной город, поддавшись настоятельным и радостным приглашениям бывших одноклассников, которые собирались связать себя узами брака. Именно этот, казалось бы, рядовой повод стал для него тем самым долгожданным толчком, чтобы вырваться из бесконечного потока дел и устроить себе небольшой, но такой необходимый отпуск в местах, где прошли его детство и юность. Здесь его ждал покой, радикально отличающийся от его привычной жизни в северной столице: никакого монтажа, съёмок бесконечных роликов, навязчивых узнаваний на улицах, обязательных, натянутых улыбок для фотографий с фанатами, питерской суматошной, дождливой суеты и всего прочего, что невероятно выматывало и опустошало, высасывая из него творческие соки. Целую неделю он планировал провести в стенах старого, пахнущего детством бабушкиного дома, под опекой своих любимых дедушки и бабушки.
Переступая знакомый до каждой трещинки и щели порог их дома, Максима буквально прошибла волна ностальгии, острая, сладкая и щемящая одновременно. Именно в этих стенах, пропахших яблоками, старой древесиной, сушеным чабрецом и бабушкиными пирогами, он провёл всё своё беззаботное детство, а теперь наведывался сюда лишь эпизодически, урывками, совсем изредка, вечно откладывая на потом. Но, оглядевшись, он с удивлением и теплотой отметил, что почти ничто не изменилось за прошедшие годы. Казалось, время здесь не просто застыло, а создало свой собственный, уютный, самодостаточный мирок, живущий по законам вечного лета и семейного уюта.
Бабушка, как и много лет назад, хлопотала на кухне, выпекая к приезду любимого внука целую стопку румяных, ажурных блинов с пузырьками воздуха на золотистой поверхности. На соседних конфорках старой, слегка потрёпанной, но верной газовой плиты покоились, тихо побулькивая, огромная эмалированная кастрюля с наваристым борщом, источавшим аппетитный аромат свёклы и томатной пассеровки, а рядом весело шипела чугунная сковородка с золотистыми, поджаристыми котлетами, от которых шел дымок и душистый запах чеснока. Дед, как и положено хозяину дома, восседал в своём потрёпанном, просиженном до ямок, но невероятно удобном кресле, углублённый в чтение свежего номера газеты. Возникало полное, почти гипнотическое ощущение дежавю, будто Максим и не уезжал вовсе, будто все эти годы успехов, стресса и жизни вдали от дома были просто мимолётным, странным и немного утомительным сном.
Родные люди встретили его с искренними, широко распростёртыми объятиями, с тем глубинным, подлинным теплом, которое чувствуется сразу, без лишних слов и громких фраз. Они тут же, наперебой, принялись расспрашивать его абсолютно обо всём на свете: о работе, о жизни в большом городе, о друзьях, о том, хорошо ли он ел и спал. Разумеется, с хитрой интонацией, ловко выведали и про наличие невесты. Максим, в своей привычной манере, легко отшутился, сообщив, что девушки у него в данный момент нет, и что его единственная невеста — это работа, хотя в глубине души он порой ловил себя на мысли, что ему начинает отчаянно не хватать чьего-то постоянного, тихого присутствия рядом, простой человеческой нежности, поддержки и того самого домашнего уюта, который он сейчас чувствовал здесь.
Но пока что всё его внимание было приковано к ближайшим дням. А они обещали быть по-настоящему веселыми, шумными и насыщенными до предела. Уже завтра вечером предстоял шумный мальчишник в клубе, а там — и сама свадьба, которая по местным, истинно русским, размашистым канонам, должна была длиться целых два дня. С этими приятными мыслями, сытый до отвала вкуснейшей, настоящей домашней едой и приятно уставший после долгой, укачивающей дороги, он быстро, почти мгновенно уснул.
Сон настиг его в той самой комнате, где он провёл так много времени в детстве. На стенах, как и раньше, висели старые фотографии в незамысловатых деревянных рамках, запечатлевшие самые счастливые моменты далёкого прошлого: вот маленький улыбающийся Макс с мячом в руках на фоне песочницы, вот его старший брат с удочкой на фоне Волги, а вот и все остальные члены большой и дружной семьи Тарасенко — бабушка с дедом моложе, родители, тёти и дяди — все они смотрели на него с пожелтевших от времени снимков беззаботными, ясными улыбками, храня молчаливую историю его рода. Тихий щелчок маятника настенных часов отстукивал секунды этого тихого, забытого времени, убаюкивая его глубоким, мирным сном.
А в это самое время в маленькой уютной самарской квартирке, залитой вечерним солнцем, суетилась девушка. Аполлинария с азартом, достойным лучшего организатора, готовилась к завтрашнему девичнику. Замуж выходила её лучшая и самая близкая подруга — Катя, их дружба прошла через детские ссоры из-за бантиков, школьные конспекты, первые провалы и победы.
Девушка буквально прыгала от счастья, когда Катя, сияя, сообщила ей о помолвке. А когда невеста, застенчиво улыбаясь, добавила, что хочет видеть свою дорогую Полину не просто в числе гостей, а в качестве главной свидетельницы своего счастья, — восторгу Аполлинарии не было предела. Она, конечно, надеялась на статус «подружки невесты», но даже помыслить не смела о такой чести. А тут — свидетельница! Фактически, правая рука, доверенное лицо, хранительница кольца и настроения.
Она переживала и волновалась так, словно сама собиралась замуж. Отчасти потому, что на настоящей, большой свадьбе она была последний раз лет десять назад, на торжестве у какой-то дальней родственницы, и всё помнилось смутно, как сквозь туман. А тут — всё по-настоящему.
Подготовка была в самом разгаре. Аполлинария уже приготовила и тщательно отгладила шёлковое платье нежного зелёного оттенка, аккуратно развесив его на плечиках на двери шкафа. Примерила туфли на невысоком каблуке — чтобы и красиво, и удобно. Десятки раз продумывала макияж — нежный, дымчатый, с легкими мерцающими акцентами, — и причёску: казалось, все варианты от строгой укладки до романтичных локонов уже были мысленно перебраны и отвергнуты. И, конечно, она уже который день репетировала поздравительную речь перед зеркалом в спальне, то с улыбкой, то со слезами на глазах.
Ей до сих пор не верилось, что уже послезавтра она будет затягивать шнуровку корсета на роскошном свадебном платье подруги, помогать ей с фатой, ловить её счастливое, взволнованное отражение в зеркале и, возможно, ловить букет.
Дресс-код на саму свадебную церемонию был чётко указан в изящном бумажном приглашении и гласил: «Приветствуются пастельные тона. Преимущественно бежевый, пастельно-зелёный и коричневый». Звучало это элегантно, стильно и очень нежно, создавая единую гармоничную картину.
А вот на девичник, который должен был состояться завтра, строгого дресс-кода не было. Единственное и самое лучшее предпочтение, которое она получила от самой невесты, звучало так: «Одеваемся так, чтобы было удобнее бухать и танцевать до упаду!» И Аполлинария, смеясь, уже приготовила для этого идеальный наряд — удобные молочного цвета джинсы, такой же светлый топ на бретельках, и сверху планируется надеть темно-красную кофту на замке, которую не жалко будет испачкать, если уж веселье выйдет за все рамки. Главное — чтобы было весело, ведь это её долг как свидетельницы: задать настроение самой лучшей подруге.
Комментарии