Универсальные солдаты
С прапорщиком Зайцевым мы практически не торговались. К сожалению,
выяснилось, что никакой ампутации ног не будет, потому что обморожение
было не столь серьёзным, зато зайцевская тяга к деньгам оказалась выше
ожиданий. Даже задержание расстраивало Зайцева не столько последующим
судом, сколько потерей весьма доходного бизнеса по продаже оружия
сомнительным ублюдкам.
Как стало ясно из десятиминутного диалога, подозреваемый прапор
задумал облегчить свою участь чистосердечным раскаянием и прозрачными
намёками на то, что «не я один».
Мы кивали головами, и, в продолжение его идеи, двинули тему о том,
что призрачных намёков ментам будет недостаточно. А вот вломить следакамнекоторых «козлов, которые реально, в натуре, обурели» будет очень
кстати. Таким образом, рисовалась картина преступной группы из старших
офицеров, которые заставляли честных прапоров тащить оружие на рынок.
Вполне в духе дедовщины и всяческого издевательства над солдатами.
Проблема, правда, была в том, что Зайцев на молодого бойца не тянул, но в
конце концов выяснилось, что дедовщина — она… она для каждого своя.
Красочно живописав его пребывание на зоне, рассказав про глумления,
которые там происходят, про блатные понятия и то, что суд в рамках борьбы
с терроризмом (а терроризм тебе, Толя, пришьют обязательно) даст десятку
по максимуму, мы практически не оставили ему шанса. Я говорю практически,
потому что даже его минимальные шансы на отказ были блокированы суммой в
двадцать тысяч долларов. Конечно, он поломался, скорей для вида, но мы,
как опытные переговорщики, быстро объяснили ему, что при том
информационном шуме, который мы организуем, официальные власти предпочтут
замять дело, нежели придать ему огласку. А ему, Толе Зайцеву, всего и
делов-то дать одно интервью, сделать заявление через адвоката, которого
мы предоставим, пару раз пообщаться со следаками и отказаться
разговаривать с кем бы то ни было, сославшись на плохое самочувствие.
Остальное сделают СМИ. В любом случае, Толян, говорили мы, ты ничего не
теряешь. Откажешься — пойдёшь по этапу, согласишься — будешь жить, да ещё
и с бабками. А как выйдешь из больницы, мы тебя в Европу отправим,
лечиться. Вернёшься после выборов, все про тебя уже забудут. Толян, как
человек простой и склонный к афёрам, пораскинул мозгами, махнул с нами по
сто грамм (несмотря на раннее утро), крякнул «да ебись оно все в рот», и
согласился. В самом деле, чего тут было думать, мы же ему не предлагали
опять автоматами идти торговать, правда?
По пути из больницы в офис мне приходит CMC от Сашки Епифанова.
«Костя Угол стал ответственным отдела экономики в „Коммерсе“.
— Во бля! — вслух говорю я.
— Ты чего? — Вадим, сидящий за рулём, дёргается.
— Ты осторожнее, сейчас въебемся куда-нибудь с твоей дергатней, а у
нас сегодня дел вагон.
— А чего ты вскрикиваешь?
— Извини, я случайно. Помнишь, я тебе вчера говорил, что я начал
инспирировать в интернете слухи о скором банковском кризисе?
— Ага. Генка ещё «флеш-мобы» там свои мутил со студентами.
— Вот. Наш с Сашкой бывший сокурсник, Костя Угольников, стал
ответственным за экономику в «Коммерсанте». Позвоню ему сегодня. Если
«Коммерс» поддержит статьёй, мы сможем развить тему «Завтра кризис». А
это уже серьёзно. Мы тут такую панику устроим — все в банки побегут
деньги свои забирать.
— Слушай, это тема. Ты с ним встречаться будешь сегодня?
— Попробую. Да, чую я, Вадик, что Вербицкий станет нас с тобой на
руках скоро носить. Два проекта, и оба ломовые.
День начался просто невероятно. Темы проектов били наотмашь. Я
ощущал себя настоящим модератором. Последний раз такая лёгкость мысли
была у меня в первые годы работы фриланса — эпоху региональных выборов.
Мы ехали молча, и, видимо, каждый радовался за себя. И вдруг, ни с того
ни с сего, Вадим отчётливо произнёс:
— Жалко мне этого дурака.
— Ты про кого? Про Костю? Я тебе скажу, он совсем не дурак.
— Нет, я про Зайцева. Разводим дурачка совершенно втёмную. Его же
потом с землёй сравняют.
— А не надо было автоматы из части пиздить. Знаешь, Вадим, виноватых
без вины не бывает.
— Да знаю я. Просто чего-то совестно стало. Может, зря мы все это
замутили?
В этот момент мы встаём на светофоре. Я отворачиваюсь от Вадима,
поражённый неожиданной вспышкой его совести, и думаю, что ему ответить.
Мой взгляд упирается в стену, испещрённую граффити. Я читаю надписи,
потом трогаю за плечо Вадима и указываю ему на стену:ЗАСУНЬ В ЖОПУ СОВЕСТЬ.
ЭТО РЕАЛЬНОСТЬ!
— Вот, Вадик, читай на стене — глас народа, между прочим. А ты
говоришь совесть. Это медиа, коллега. Мы занимаемся реальными вещами.
Здесь задачи посложнее организации банкетов и вечеринок. Понимаешь?
— Это точно, — откликается Вадим, разглядывая стену.
Весь оставшийся путь мы ехали молча.
Приехав на работу, мы идём в мой кабинет, я прошу две чашки кофе и
коньяку, мы разваливаемся в креслах и несколько минут болтаем о всякой
чепухе. Телках, новых фильмах, зарплатах в конкурентных организациях,
летнем отдыхе и шмотках. Когда речь заходит о том, что будет, если Путин
всё-таки останется на третий срок, Вадим осекается и спрашивает меня:
— Так что мы с Зайцевым-то будем дальше делать?
— С прапором? Дальше все просто. Начинаем готовить СМИ.
— Как именно?
— Скажи, Вадик, а ты «тёмники» когда-нибудь писал?
— Я? Нет. Мне пару раз Вербицкий показывал, и один раз Генке нашему
слили «тёмник» из Администрации. Ну, помнишь? Который он в Интернет, в
«Лайв-Джорнал» выкладывал?
— Это был фуфловый «тёмник». Генка его, скорее всего, сам и
сварганил.
— Ну, не знаю. За что купил, за то продаю.
— А ты знаешь, за сколько он его купил?
— В смысле? — Вадим несколько напрягается.
— Шучу, шучу. В общем, буду тебя учить, как надо готовить
информационную среду. Бери бумагу, записывай. Начать стоит c…
Сегодняшним утром, перед встречей с Зайцевым, я предусмотрительно
дёрнул из своего тайника в подъезде черновик «тёмника», который мы писали
вместе с парой копирайтеров несколько лет назад, в ФЭПе. Поскольку
черновик был недописанный, то относительно начала «тёмника» у меня
вопросов не было. А вот относительно конца…
Впрочем, интуиция и талант всегда победят инструкцию и бездарность.
Тем более, что тренироваться нам предстояло вдвоём. А две головы
медийщиков — это практически четверть Останкинской Башни.
— Начать стоит, собственно говоря, с самого события. «Произошло
то-то». Затем даётся справка по теме, где приводится хроника аналогичных
событий, сведения о жертвах. Делается промежуточный вывод. Записал?
— Угу, — кивает Вадим, не отрываясь от бумаги.
— Так. После этого ставятся задачи проекта. «Цели медийного
реагирования». Это основа документа. Здесь нужно указать, как должно быть
использовано данное событие, для возбуждения реакции аудитории на
процессы, прямо или косвенно связанные с событием, указать виновных и
сделать ещё пару выводов. Причём процессы, упоминаемые в связи с
событием, могут быть хоть за уши притянуты и поражать обывателя
неожиданной простотой выводов.
— Это как? — морщит лоб Вадим.
— Условно говоря, я хочу, чтобы уволили главную бухгалтершу колхоза.
Что мне для этого нужно сделать?
— Кого? — ржёт Вадим. — Главбуха колхоза? Ну, для этого тебе нужно,
как минимум, в бухучете разбираться, чтобы отловить косяки бухгалтера.
— Глупость какая. Для этого нужно событие. Допустим, я спиздил
корову вчера, а механика Пупкина сегодня видели на рынке, торгующим
какими-то железками.
Вадим прикрывает лицо рукой и тоненько хихикает:
— Спиздил корову. Механик, хи, хи, хи. Какая связь-то?
— А вот какая. Я в деревне разогреваю молву, что торговал он не
только железками, но и мясом. И это есть форменное безобразие! Он уже и
так полколхоза унёс, так то — железки. А теперь он и до скотины добрался.
А покрывает его в этом главбухша, к которой он (а люди видели!) ходит посубботам типа на чай. А сам с ней водку пьёт и сами понимате, что делает.
И поэтому у нас, граждане, в колхозе беда. Один ворует, а другая —
любовница его, покрывает. В бумагах у ней бардак, деньги из-за этого
народу не плотят. А теперь ещё и скотину нашу воруют безнаказанно.
Врубаешься?
Вадим, как зачарованный, смотрит на меня:
— Антон, а ты… ты и в колхозных делах сечёшь? Когда ты успел-то. Я
поражён просто…
— Да не был я ни в каких колхозах. В юности только. «На картошке».
Главное тут — понимание сути крестьянина. Главное — упомянуть основные
слова-раздражители: «механик вор», «люди видели», «водка»,
«любовница-бухгалтерша», «деньги не плотит людям». Вывод — все воры!
Вадим чертит на бумаге какие-то квадратики, проводит от одного к
другому стрелочки, что-то надписывает над ними, потом останавливается и
спрашивает:
— А если, фигурально выражаясь, несмотря на народный гнев,
бухгалтершу не уволят, что тогда?
— А ничего, — я на секунду задумываюсь, стараясь понять, что же
будет, если эту гипотетическую бухгалтершу не уволят. И тут ответ
приходит сам собой.
— А ничего не будет. Нам-то какая разница, Вадик? Корову-то я уже
спиздил…
— Гениально… бля буду.
— Спасибо. С целями разобрались. Далее идут… В общем, ты пиши пока
эти пункты, а я тебе потом дальше расскажу. Я должен несколько звонков
сделать. Только быстрее, нам ещё утвердить всё нужно.
Вадим уходит, я остаюсь один и начинаю традиционный обзвон
начальников департаментов. Получив информацию о текущем состоянии дел, я
звоню режиссёру фильма о беспризорниках, предупреждая о своём визите на
студию, затем допиваю кофе, собираюсь с мыслями и набираю номер редакции
«Коммерсанта». Пробившись через нескольких секретарей, пару каких-то
левых журналистов, с которыми меня по ошибке соединили, я, наконец,
попадаю на Угольникова:
— Здравствуйте, Константин, как поживаете? — бодрым голосом начинаю
я.
— А кто это? — довольно хмуро отвечает собеседник.
— Хуй в пальто! Ты, старый, совсем зазнался, бывших сокурсников не
узнаешь? Это Антоха Дроздиков!
— А! Дрозд!
— Сам ты Дрозд! Бля, знаешь же, что ненавижу эту кличку.
— Ладно, ладно. Вырвалось. Как сам-то?
— Да ништяк. Вот звоню тебя поздравить с новым постом. Уважаю,
мужчина.
— Спасибо, — самодовольно гудит Костя, — быстро ты узнал.
— Я же твой коллега, мне по долгу службы надо в курсе быть.
— Коллега. Чего-то я тебя не слышал года четыре, коллега. — Костя
меняет тон на укоризненный.
— Да понимаешь, повода не было, — я стараюсь быть предельно
извиняющимся, — у самого дела шли не очень. А тут вижу — новость. Дай,
думаю, сокурсника поздравлю.
— Ты работу ищешь, что ли?
— Да нет, с работой у меня все ОК. Просто так звоню.
— Антох, не еби мозги, ты просто так никогда в жизни не наберёшь.
— И ты… Костян, я честно, от души. Просто так. Вот пообедать тебе
предложить хочу. Выпить. Столько не виделись.
— От души, говоришь? Ну, ладно. Когда обедать-то хочешь?
— А хоть сегодня. У тебя сегодня как со временем?
— Да вроде ничего. Как раз компьютер мне устанавливают, мебель в
кабинет заносят. Можно и сегодня.
— Давай часа в два?
— Где?— А давай в «Гудмане» на Новинском? Там мясо хорошее.
— Давай.
— Ну, вот и договорились. Значит, до встречи?
— До встречи, — Костя начинает смеяться, — Дрозд!
— Бля, я тебе в лоб дам! — хохочу я.
— Все, все. Я не буду больше. Увидимся.
«Великолепно». Я откидываюсь в кресле, включаю компьютер и начинаю
лазить по новостям. Так проходит минут сорок. Когда я уже думаю о том,
что «тёмник» Вадим, судя по всему, не потянет, раздаётся стук в дверь.
— Занят? — Вадим просовывает голову в приоткрывшуюся дверь.
— Написал? Заходи.
— Ну… вот как-то набросал. Вроде неплохо.
— Читай, читай. Сейчас вместе поправим.
Вадим откашлялся и начал читать, с практически левитановской
интонацией:
Главная тема: Армейский произвол.
Событие: прапорщик Зайцев, вынуждаемый старшими офицерами торговать
оружием и боеприпасами, сбежал из воинской части, для того, чтобы сдаться
сотрудникам милиции. Двое суток он шёл через снежный буран, из-за чего
получил обморожение ног.
— «Двое суток через снежный буран» — это хорошо. Вот только про
обморожение мне не нравиться. Не сильно цепляет, — комментирую я.
— Как это? Человек ноги обморозил. Это разве не сильно?
Я утыкаюсь в подбородок кулаком и думаю над тем, как усилить акцент:
— Так, так, так. Ноги… обморозил ноги… Бегал зайчик по дорожке и
ему… Во! Пиши: «Двое суток он шёл через снежный буран, из-за чего получил
обморожение ног и в результате развившейся гангрены потерял ногу».
Вадим начинает было записывать, тут же останавливается и спрашивает:
— Антон, у него же ноги целы. Как ты собираешься его ног-то лишить?
Это же чистый пиздежь.
— А то, что его старшие офицеры заставляли автоматами торговать, это
что? Чистая правда, по-твоему?
— Нет, но… Офицеры-то гипотетические, о них зритель ничего не знает.
А ноги-то у него реальные. Это же по телевизору покажут. Мы потом
оправдываться не устанем?
— Вадим, я тебя умоляю. Зрителю совершенно фиолетовы как офицеры,
так и ноги этого прапора, главное — это шок самой ситуации. Вопрос в том,
как снять. И потом, оправдываться будут они, а не мы. Это же их армия, а
не наша. Если они замалчивают, что у них солдаты замерзают, то можно
допустить и то, что гангрену замолчали.
— Так солдат же оружием торговал!
— Так его же старшие офицеры вынудили, — я пристально смотрю на
Вадима, — это разве не ты в начале «тёмника» писал?
— Да… Ловко, — Вадим качает головой, — неужели «выгорит»?
— Я тебя умоляю. Читай, что там у тебя дальше.
Справка: в российской армии продолжаются случаи издевательств над
солдатами и офицерами. За последний год от «дедовщины» погибло (привести
цифры). Эти проблемы руководство армии решать не пытается, напротив,
стараясь замалчивать каждое преступление такого рода. Среди офицеров
процветает пьянство, наркомания, торговля оружием и людьми. Основной
вывод — режим Путина разваливает российскую армию…
— Стоп. Слезы нет. Надо сочувствие вызвать. Напиши в скобках для
телевизионщиков «обязательно дать хронику продаж оружия чеченским
террористам, видеонарезку обязательно сопровождать трупами погибших
солдат, которых убили их же оружием. Особый упор на бедственном положении
офицеров и их семей — отсутствие зарплат, жилплощади и проч.».
Вадим быстро записывает за мной, в этот раз даже не пытаясь спорить.— Написал? Теперь с выводом. Вывод должен бить в мозг. Что там у
тебя в конце?
— Основной вывод — режим Путина разваливает российскую армию…
— Не разваливает, а убивает. «Основной вывод — режим Путина убивает
российскую армию».
— Жесть… — кивает Вадим.
— Как она есть. Поехали дальше.
Рекомендации к освещению: вероятно, до конца месяца тема «солдата
Зайцева» станет главной в отечественных и зарубежных СМИ, в первую
очередь на телеканалах, в ведущих печатных изданиях и Интернет. В связи с
этим до всех дружественных СМИ целесообразно дважды в день доводить
устные инструкции по дальнейшему освещению «Дела Зайцева».
— Не так. Вадим, ну что ты, в самом деле? Ты же не изложение пишешь.
Этот кусок предназначен Вербицкому. Изначально, он — твоя аудитория.
Надо, прежде всего, ему доказать, что мы «бомбу» сделали. Напиши жирно и
подчеркни: тема представляет стратегическую важность. И «вероятно» замени
на «очевидно». Он должен понимать, что работают профессионалы. Нам весь
ход дела уже очевиден. Едем дальше. Что там у тебя с целями? Про корову
мою не забыл?
— Да, в общем-то, на корове все и строится, — Вадим широко
улыбается, потом, вероятно от волнения, стряхивает с лацкана пиджака
невидимые пылинки и продолжает:
Цели медийного реагирования: первое — использование события для
доказательства того, что за всё время нахождения у власти режим Путина
так и не смог решить проблемы российской армии; второе — максимальное
привязывание события к фактам коррупции в российской армии; третье —
возрождение в общественном сознании проблемы «дедовщины» и связи
руководства армейских частей с преступниками; четвёртое — использование
события как подтверждения «политики замалчивания», царящей в
государственных СМИ; пятое — нагнетание напряжённости в обществе.
Все.
Я слушаю Вадима, постукивая пальцами по столешнице, и картина
будущей атаки приобретает в моей голове все более ясные очертания:
— В первый пункт добавь — «более того, обороноспособность страны
продолжает снижаться». Даже не так — «упала, как никогда». Именно — как
никогда. Такой тревожный набат. Теперь нужно ещё упомянуть. «Дело
Зайцева» — это наглядное доказательство того, что… скажем… что любые
факты государственные СМИ могут извратить с ног на голову — я хлопаю в
ладоши от удовольствия.
— Антон, постой. Я же написал уже в четвёртом пункте, что событие
подтверждает политику замалчивания государственных СМИ, зачем
повторяться?
— Во-первых, у меня речь идёт не просто о замалчивании, но о подмене
и извращении сути события. А во-вторых, цели медийного реагирования — это
памятка для твоих подчинённых, понимаешь? Гена, Женя, Паша — они должны
по нотам играть. На основе нашего документа вырабатывается освещение в
СМИ. Двойной акцент лишним не будет. Да и ещё, смени в третьем пункте
слово «возрождение» на «актуализация», в самом деле, ты же не про
Леонардо да Винчи пишешь? Какое к чёрту возрождение?
— Не спорю. Ну, теперь все?
— Нет. Все равно чего-то не хватает. Дай-ка посмотреть, что там у
тебя в пятом пункте? Ага, «нагнетание». Добавляем туда — «Создание
истерии вокруг факта того, что после „третьего срока“ у России больше не
будет армии». Про главную задачу чуть не забыл. Третий срок забыли
упомянуть. Это важно.
— Угу, — Вадим, вероятно, уже порядком устал от вылизывания
«тёмника», но старается не подавать виду.— И последнее, — я смотрю в потолок, мысленно проговаривая последний
пункт, и даже слегка вожу рукой в такт своим словам. — Так, так, так.
Пиши: «выведение в информационное пространство требований представителей
общественности придать расследованию дела „Зайцева“ подробное публичное
освещение и допустить до освещения независимые СМИ».
— Это ещё к чему? — не выдерживает Вадим.
— А к тому. Ты же спрашивал: «а не устанем ли мы оправдываться»? Я
тебе ответил, что оправдываться будут они, потому что мы настаиваем на
открытом общественном расследовании, — поднимаю я палец вверх.
— А… — вопрошает было Вадим.
— Говно вопрос. Активистов для расследования найти — только
свистнуть. И, наконец, самое последнее. Основная цель медиареагирования.
В смысле, с хуя ли баня сгорела. Подчеркни только, чтобы они понимали,
что это главное: «К концу месяца должна стать очевидной неспособность
существующего режима навести порядок в важнейшей сфере государственного
устройства — обороне рубежей России». Финита.
— Класс! — Вадим встаёт, складывает лист с «тёмником» вдвое и кладёт
в карман пиджака. — Гениально получилось.
— А то! Работают профессионалы, не пытайтесь повторить это
самостоятельно, — я сажусь в кресло и закуриваю, — ну теперь в печать и
Вербицкому.
— Как?
— Чего «как»? Тебе показать, как печатать или что?
— Ты же говорил, что это только первая часть, а вторая? Я так
понимаю, что если есть цели реагирования, то должны быть и способы, или
как?
«Во, черт! — думаю я, — чуть не запалился».
— Правильно, потом способы медийного реагирования должны быть. Но
это тебе пока сложно. Я сам накидаю.
— Как скажешь. Я тогда это пока не отправляю?
— Пока нет. Я через пару часов тебе отдам вторую часть. Мне ещё к
киношникам нужно съездить.
После того, как дверь за ним закрылась, я вытащил ворох мятых
черновиков старых «тёмников» и начал их внимательно рассматривать,
пытаясь вспомнить, что же следует писать во второй части подобного
документа. На одной из страниц, так некстати чем-то залитой, я нашёл
незамеченные мною ранее пункты, в частности:
2.1. Способы реагирования в СМИ
2.2. Инструктаж персонала
«А Вадим ничего, шарит», — подумал я, увидев совпадение предложенной
им второй части в своих черновиках. Я на секунду запараноил, а не писал
ли этот чувак такие документы раньше? Уж больно прозорлив. Но, прочитав
черновик до конца и увидев там «тезисы для комментаторов» и «разделение
на социальные группы», я отогнал свою конспирологию прочь. Тем более, что
и в моделировании пунктов Вадим был не так уж ловок. Я посмотрел на часы,
прикинув, сколько мне ехать до студии, и решил, что надо потратить хотя
бы минут сорок на окончание «тёмника», иначе ни черта не успеем.
Поскольку голова у меня была ещё свежая, по клавиатуре стучал я со
скоростью «радистки Кэт». Да что там! Мне даже казалось, что моими
пальцами кто-то водит. Интересно, если к поэтам прилетает крылатый конь
Пегас, какой зверь вдохновляет работников СМИ? Ко мне сегодня залетел
явно кто-то волшебный. Может быть, та игуана из моего сна? Хотя какая, к
чёрту, игуана? Если подумать о необычайной живучести медийщиков и их
страсти к коммерции, то символом нашего вдохновения должна быть
саламандра в костре, с крыльями от женских прокладок. Хотя это кажется
мне слишком уж пошлым.
В результате моего лихого соло на ноутбуке родился следующий
документ:Cпособы медийного реагирования:
— Показ пострадавших от дедовщины и произвола в армии за последние
восемь лет, с перебивкой прошлых выступлений президента и официальных
лиц, обещавших поиск преступников и дававших гарантии безопасности
военнослужащих в будущем. Основной вывод: несмотря на огромное
количество преступлений в прошлом, официальные власти так и не собираются
реформировать российскую армию. Каждый ребёнок мужского пола —
потенциальная жертва. Мы не хотим служить в такой армии!
— Публицистические материалы о коррупции в высших сферах армейского
руководства. Основной вывод: разве такая армия может защитить своих
граждан? О какой победе в Чечне можно говорить, когда военнослужащие,
заставляемые руководством, продают оружие боевикам? Они подкупают тех,
кто должен был им противостоять.
— Комментарии официальных лиц и информация государственных СМИ
постаралась сделать из жертвы преступника, полностью исказив реальные
факты. Сколько ещё Зайцевых в армии?
— Публицистические и аналитические материалы, доказывающие, что такое
положение дел выгодно правящему режиму, получающему баснословные прибыли
от продажи российской армии по частям.
— Развязывание фронта альтернативного информирования о «деле Зайцева»
в Интернете (по аналогии с Украиной). Тактические СМИ, «гражданские
журналисты», «герильяс с видеокамерами».
— Реакция международной общественности на положение дел в российской
армии, свидетельствующая об обеспокоенности и испуге. Привязка к атомной
программе Ирана, в которой участвует Россия.
— Комментарии общественных и политических деятелей.
Благодаря разнообразию комментаторов, их принадлежности к либеральным
политическим силам и различным статусным социальным группам, должна быть
понятна степень развала армии и угрозы надвигающейся потери
обороноспособности страны. Комментарии официальных лиц следует давать,
только если их можно представить, как попытку оправдаться. Комментарии
представителей КПРФ следует давать в любом случае. Наличие
коммунистов-комментаторов обязательно. На основе массированного
медиареагирования попытаться создать флеш-моб-движения в Сети, вылившиеся
в митинги «разумных граждан» на улицах города (НЕТ ПРИЗЫВУ! ПУТИН,
СКОЛЬКО У ТЕБЯ ЕЩЁ ЗАЙЦЕВЫХ?).
«Тёмник» получился гениальным. Поскольку инструкций по расшифровке
последних пунктов в моих черновиках не обнаружилось, я закончил документ
достаточно просто:
Основные тезисы для комментариев, разделение комментаторов на группы
и ответственные за инструктирование СМИ — определяет Вербицкий.
Действительно, раз он такой мудрый и многоопытный, пусть сам голову
и ломает, какие тезисы излагать и кого как делить. Ибо нехуй. В таком
виде документ и поехал к Вербицкому. Вадиму я поручил собрать всех
руководителей направлений и тщательно проинструктировать их в отношении
разворачивания кампании одновременно во всех дружественных нам СМИ.
А сам я поехал в студию.
Стоп. Снято
В подвале, с низким, в рост среднестатистического человека,
потолком, влажность, подобная джунглям Камбоджи. Пашка мажет
пластмассовой вилкой масло на коряво оторванный ломоть белого хлеба.
Закончив, он кладёт его на пивной ящик, служащий тумбочкой, и
поворачивается, чтобы оторвать от батона новый кусок. На первый бутерброд
немедленно садятся мухи. Ровным слоем. Если отойти подальше, то кажется,
что поверх масла намазано что-то ещё. Например, варенье. Или чёрная икра.Хотя понятно, что никакой икры в этом подвале быть не может, а вот с
мухами в этом климате полный порядок, точнее, полная катастрофа.
— Паша, а ты когда-нибудь ел чёрную икру?
— Чо?
— Икру ел? Чёрную икру, Паша, вкусную такую?
— Не-а. Я её даже и не видал никогда. А че, её прям так можно
купить? Я думал, её только в Кремле едят.
— В Кремле?
— Ну, или где там, а простым людям… Да (бииип) с ним, я маслице
люблю…
— Паш, а мухи не мешают?
— Ну, мешают, если не гонять. А ваще мне по (бииип), привыкли уже.
Осенью только, суки, кусают сильно, а в другое время терпимо. Во…
Паша задирает рваные тренировочные штаны и показывает ноги, покрытые
язвами от постоянных комариных и мушиных укусов, царапинами и следами
каких-то ожогов. Некоторые раны подгнивают.
— Это ещё што. Вот у Вовки… Слышь, мелкий, вали сюда.
К Паше подбегает симпатичный белобрысый паренёк лет десяти, в куртке
«аляске» размера на два больше.
— Давай покажи, как тебя у кабака отделали.
Вова послушно снимает штаны и показывает следы ужасного ожога.
Струпья покрывают обе ноги и нижнюю часть спины.
— Это его кипятком облили, — поясняет Лера, девочка четырнадцати
лет.
Голос за кадром:
— Вова, а кто тебя облил?
— Повар… это… из кабака… (хлюпает носом)… плеснул, когда я… это… в
общем там, у склада был.
— А что ты там делал?
— Я еду искал. Не ел четыре дня.
Камера крупно выхватывает голубые глаза мальчишки. Он не плачет.
— Ну, кароче, нас тут восемь человек живёт. Прошлой зимой ещё этот
подвал у бомжей отвоевали. Вот Вовка, Лерка, Светка, Гендос.
Камера поочерёдно показывает ребят и девчонок в лохмотьях, лежащих
на гнилых матрасах. Кто-то зачерпывает картонкой из общей кастрюли
коричневую жижу. Ложек на всех не хватает. Кто-то торопливо вдыхает из
целлофанового пакета клей.
— Мухи.
— Что?
— «Мухи», говорю. У нас банда так называется. А чо, у меня хорошие
бойцы.
Паша улыбается, широко открыв рот, демонстрируя окружающим полное
отсутствие верхнего ряда зубов. Они сгнили.
— Паша, а как ты сюда попал?
— Куда? В подвал?
— Нет, на улицу. С самого начала, как произошло?
— Ну… это… батяня у меня военный был. Воевал в Афгане. Был ранен два
раза. При Ельцине на пенсию вышел. Потом уже, в 2002-м что ли, нас со
служебной квартиры выселили. Всей семьёй.
— Это уже при Путине было?
— Ну да… по-моему… да, точно, тогда Ельцин уже ушёл, я вроде по
телевизору слышал. Или нет?
— Да, Паша, тогда уже ушёл. И что было дальше?
— Батя пить стал, совсем потом спился и умер. Мама учительница, нас
двоих с брательником на зарплату тянуть не могла. Стала работать у
богатых. Окна мыть. Ну и типа (бииип) упала один раз. С пятого этажа.
Насмерть. Брата в детдом забрали, а я на улицу. Попал по малолетке за
кражу. Потом выпустили. И типа вот улица. Здарова.
К Паше подходит девушка с простым русским лицом. Правый глаз у неё
подбит. На верхней губе шрам. На левой щеке след от ожога.— Баба моя, — говорит Паша. — Надькой звать. Подобрал на улице, год
назад, ночью, чуть не замёрзла. Лежала, как труп, в снегу. Я уж хотел
куртку снять, продать. — Паша смеётся. — А ща ничего. Пообтёрлась. В день
с перехода приносит иногда рублей по сто.
— Надя, а почему ты лежала в снегу той ночью?
— Меня выкинули из машины. Два козла каких-то.
— А как ты оказалась в машине?
— Поймали ночью у казино на Арбате, запихнули в джип, отвезли на
какую-то дачу. Там четверо мужиков…
— Что они с тобой делали?
— Ну… это… насиловали. А ещё тётка была какая-то.
— А что она делала?
— Смотрела. Говорила, что скучно. Они меня стали бычками жечь.
— Надя, а почему ты попала на улицу?
— Из детдома сбежала.
— Почему? Тебя били?
— Да. Воспитатели. И ещё насиловали.
— За что?
— Я не хотела на митинги ходить. На какие-то молодёжные. За это и
били.
— А как организация называлась?
— Я не помню. То ли «Ваши», то ли ещё как…
— «Наши», может быть?
— Да. Вроде того.
Камера отъезжает и показывает Пашу, который облизывает иглу, а затем
делает себе укол в руку. Голос за кадром: «Паша уже давно героиновый
наркоман».
— Паша, а ты не боишься пользоваться чужим шприцем?
— А чо мне? Я давно уже на вичухе. В наркодиспансере сказали ещё, на
малолетке. Мне терять нечего. Чего у меня будет в жизни ещё? Слышь,
мелкий, иди сюда, я тебя вмажу.
Камера показывает, как Паша делает укол Вове этим же шприцем.
Голос за кадром:
«Он давно уже заразил и маленького Вову. Такова, к сожалению,
реальность современной России. Кто-то ест чёрную икру, а кто-то обречён
на мучительную смерть в подвале. Этим детям уже никто не поможет. Да и
хочет ли им кто-то помогать? У них ничего не будет в жизни, как сказал
Паша. Неужели его отец, русский офицер, получал ранения в Афганистане для
того, чтобы его сын гнил заживо среди мух и использованных шприцев?
Неужели групповое изнасилование — кара за то, что девчонка отказывалась
ходить на политические сборища? Они не сами выбрали такую судьбу. Их
просто бросили. Дети, у которых нет будущего. Может ли быть что-то
страшнее? Что можно сказать о стране, в которой…»
Стоп. Снято.
— Так, мальчики, девочки остаёмся в гриме. Ещё работаем три дубля, —
слышится голос ассистентки режиссёра.
— Не верю. Я, блять, не верю. Не единому слову и не единому жесту. А
уж телезритель тем более не поверит. — Я встаю с кресла и иду к
кофемашине.
— Ну, что опять не так, Антон Геннадич? Идём же чётко по сценарию. Я
даже акценты ставлю там, где вы подчеркнули, — говорит мне режиссёр
Аристарх. В своей полосатой кофте, расклёшенных джинсах и бейсболке он
похож на осла из «Бременских музыкантов», — мне кажется, что так картина
наиболее трагична…
— А все не так, Аристарх. Врубаешься? Нет? Я тебе объясню. Ты не
Бондарчук, так что не строй тут из себя великого режиссёра. Ты мне ещё
начни тут терминами сыпать. Раскадровка, смазанный фон. Ты банально
должен сценарий экранизировать, а не «Войну и мир» тут ставить с
массовками в сто тысяч рыл. Кстати о массовке. Вот ты, придурок. Дубинавеликовозрастная, — говорю я актёру, исполняющему роль Паши, — ты, ты иди
сюда, мерзость.
— А почему это я мерзость? — гнусавит он.
— Ты, урод, будешь с сосками своими манерничать и оговариваться. А
меня будешь слушать. У тебя что в конце сценария написано?
— Написано «делает Вове укол в ногу». А я что делаю?
— Ты баран, понял, нет? Я даже в таком гриме понимаю, что никакой ты
не мальчик-бомж, а клубная хабалка. Депрессивно-прогрессивная молодёжь,
блять. Поколение МТВ. Ты ему не в ногу, ты ему в коленку колешь. Ощущаешь
разницу? В ногу колют, когда вены на руках уже ушли. А ты этого не
знаешь, потому что ты героином не ставился. Потому что ты, сука такая,
сидишь целыми днями между показами в «Фейм Кафе» и жрёшь экстази. А
сценарий тебе западло прочитать внимательнее. Я тебе плачу двести
долларов в день не для того, чтобы ты моё время отнимал и нервы мне
портил. А для того, чтобы ты работал. Ещё один прокол, и пойдёшь на хуй
отсюда, я ясно излагаю?
— Ага.
— Не ага, блядь. А «извините, Антон Геннадьевич», на колени,
плебейское отродье!
— Извините, Антон Геннадьевич… пожалуйста.
Я уже не на шутку разошёлся. Дебилы, которые не в силах по сценарию
отыграть сцену в десять минут, любого доведут до инфаркта. Я направляюсь
к девчонке.
— Ты мне ответь на один вопрос. Как тебя там, кстати?
— Катя.
— Так вот, Катя… Катюша. Ты не понимаешь, где находишься?
— Я…
— Ты, ты. Что это за томный голос, а? Ты че, участница реалити-шоу
«Дом-2»? «Как построить любовь»? «Меня паймали ночью, у кааазино», —
передразниваю я. — Ты так будешь в «Кабаре» богатым папикам втирать.
Таким вот блядским томным голоском. Я люблю «Прааааду», «Кааавалли» и
«Куршееевель». Ты понимаешь, кого ты играешь? Нет?
— Понимаю…
— Ты играешь шлюху. Дешёвую шлюху на самом дне жизни. Тебе образ
Сони Мармеладовой знаком?
— Ну… типа того…
— Типа того. «Преступление и наказание». Федор Михайлович
Достоевский написал. Великий русский классик. Надо любить и знать русскую
литературу. В жизни поможет. Понимаешь?
— Да, понимаю, Антон Геннадьевич.
— Ни хера ты не понимаешь, Катя. Вот снимет тебя богатый мужик.
Допустим, даже олигарх лайт. Привезёт тебя к себе домой или, не дай ему
Бог, на отдых с собой возьмёт. А ты так и будешь канючить «Прааада». Ты
же ничего, кроме этого, не знаешь. У тебя же внутренний мир окружностью с
кольцо «Шопар», которое ты у него выклянчишь. И выгонит он тебя к хуям.
Потому как пустая и неинтересная телка. Запомни. Или запиши. В органайзер
«Гууучи», — снова передразниваю я её.
Я наливаю себе кофе, поднимаю лицо к потолку и говорю куда-то вверх:
— Так, голос за кадром меня слышит?
— Слушаю вас внимательно.
— У тебя чего голос такой похоронный? У тебя бабушка умерла?
— Нет, но вы же написали…
— Я написал «трагичным официальным голосом». А твоим голосом только
объявлять «родственники могут подойти попрощаться с прахом». Патетики не
надо. Не надо патетики. Мы готовим передачу о беспризорных детях, а не о
солдатах, героях великой войны. Ясно?
— Да, спасибо, ясно.
— Так, мальчики, девочки, а также их родители. А также режиссёр, —
резюмирую я. — Завтра материал должен быть у меня на столе, послезавтра
эфир. Я с вами не могу боле находиться на одном квадратном километре, ибоэто вредит моему здоровью. Я поехал. Аристарх мне в девять на трубку
звонит. Всем ясно?
— Да, — раздаётся нарочито усталый нестройный хор голосов.
— Все, покеда, граждане свободной России. Да, чуть не забыл. Вся
группа оштрафована на 500 долларов за простой и ошибки в съёмке, которую
бы снял студент-первокурсник с первого дубля. У меня пиджак стоит больше,
чем все декорации подвала вместе с вами. А у него от пара плечо начинает
провисать. Так что за материальный ущерб, будьте добры.
Я закрываю за собой дверь. Затем открываю её снова. Просовываю
голову в щель и добавляю:
— Скажите спасибо, что только за материальный ущерб. Моральный, он,
как понятно, ещё дороже. Чао, тарантины.
На выходе из подвала меня догоняет Аристарх:
— Антон… Антон Геннадьевич. Я хотел спросить про остаток гонорара.
— Чего?
— Ну, вы же мне не все отдали…
— А ты материал снял? Ты сказал, это день съёмок, а уже третий
пошёл.
— Так я же съёмочной бригаде из своих плачу…
— Вопрос не в простое бригады, а в том, что материал должен был быть
готов вчера ещё. Мне его сдавать послезавтра.
— Так вы же сказали… что… мы снимаем для фестиваля арт-хаус в Риге,
я так думаю, что времени вполне достаточно или… — Аристарх снимает
бейсболку и чешет голову.
— Для фестиваля, для фестиваля. Но у меня же партнёры-инвесторы. Я
перед ними отчитываюсь. В общем, Аристарх, голову мне не морочь, а?
Говорю, делай быстрее, значит, быстрее. Ты не забывай, мы же ещё хотели
совместные проекты делать по твоим сценариям, помнишь, обсуждали на
банкете?
— Да, да! Конечно!
— Вот. А если ты такую маленькую работу так долго делаешь, как же мы
будем работать вместе? У меня начинают закрадываться… ну, ты понимаешь,
да? — я открываю дверь и выхожу на улицу.
— Нет проблем, Антон. Клянусь, сегодня до вечера все отснимем, я
только вот… — Аристарх надевает бейсболку обратно на голову и семенит за
мной.
— Ну и чудно, — я дохожу до машины, сажусь на заднее сиденье и
собираюсь открыть газету. Аристарх почтительно закрывает мою дверь и не
уходит. Я поднимаю на него глаза:
— Антон, так как же с остатком-то быть? — говорит он.
Я опускаю стекло, пронзительно смотрю на него и произношу
классическую фразу, авторство которой приписывают Борису Березовскому:
— Понимаешь, Аристарх. Деньги были. Деньги будут. Но сейчас денег
нет. Вот как снимешь все до конца, приходи за расчётом. Поехали, — я
трогаю водителя за плечо, и мы отъезжаем.
По дороге в ресторан я снова гоняю в «streat racing» на телефоне. Я
играю уже девятую партию и в тот момент, когда моя машинка готовится
установить новый рекорд скорости в одну минуту двенадцать секунд, мне
звонит Вербицкий. Я точно знаю суть нашего будущего разговора и его
состояние в данный момент, и от этого мне кажется, что даже звонок моего
мобильного звучит как-то особенно истерично. Я прошу водителя
остановиться, выхожу из машины и отвечаю:
— Я слушаю.
— Антон, я прочитал.
— Отлично, Аркадий Яковлевич, вы должны дать Вадиму команду
стартовать.
— Но… ты вообще понимаешь, на что идёшь?
— На что?
— Это же… Антон, это же чистая подстава!
— Вы помните наш последний разговор о том, «есть ли у меня какая-то
конкретика»? Вот это та самая конкретика и есть. Она вам не нравится?— Нет, почему же. Просто… ну, ты понимаешь, просто это слишком
нестандартно. Если точнее, это просто шельмовство.
— Аркадий Яковлевич, вы о чём сейчас говорите, а? О каких
стандартах? Может быть, вы просто боитесь?
— А ты не боишься?
— Я? Нет.
— Ты думаешь о последствиях?
— Аркадий Яковлевич, мы медиасолдаты. Мы находимся на фронте Великой
Отечественной Медийной Войны. У меня задача высоту взять и закрепиться.
Остальное не интересно. Отдайте, пожалуйста, Вадиму команду начинать, или
я выхожу из проекта, — мой кураж был столь высок, что я понимал, либо я
прожму Вербицкого, либо он передаст свой страх мне и убедит не начинать
проект. А после этого я просто перегорю. Уж лучше уйти сразу, — я прошу
вас, отдайте Вадиму команду…
— Ты представляешь, что они ответят аналогично, только сильнее? —
голос Вербицкого дрожал.
— Не ответят.
— Почему?
Я отнял телефон от уха, пытаясь успокоиться. Испуганный паузой,
Вербицкий снова заговорил:
— Антон, ты меня слышишь? Почему не ответят?
— Аналогичного ответа не будет, — я медленно, практически по буквам
произнёс, — потому что у нас нет российской армии. Мы, в отличие от них,
не несём за неё ответственности, вот почему.
Повисла пауза. Не дожидаясь, пока Вербицкий переварит услышанное, я
говорю:
— Мне кажется, что мы просто теряем время. Позвоните, пожалуйста,
Вадиму.
— Хорошо, — сухо ответил он и отключился.
В «Гудман» я опаздываю минут на пятнадцать. На втором этаже уже
сидит Костя, обложенный газетами, и делает пометки в своём блокноте. С
тех пор, как мы виделись последний раз, прошло года четыре. За это время
Костя стал обладателем обширной залысины, пивного живота, довольно
строгого тёмно-синего костюма и часов «Tag Hauer». Лицо его тем не менее
осталось таким же лицом отличника. Только оправа у очков сменилась с
роговой на более дорогую.
— Ну, привет, Костян. Извини за опоздание, пробки. — Мы обнимаемся,
хлопаем друг друга по плечам и садимся за стол.
— Рассказывай, — начинаю я, — какие новости, кого из наших видел?
— Да особо никого. Встречались прошлой весной в институте, ты,
кстати, чего не пришёл?
— А мне кто позвонил? — деланно обижаюсь я.
— Тебе Катька Ильина звонила, подруга твоя бывшая, — ухмыляется
Костя, — очень хотела тебя увидеть. Она сына родила два года назад.
— Да ну? От кого?
— Не спрашивал, ну уж точно не от тебя.
— Это святая правда. Ну, что много народа было?
— Человек двадцать. Степан Цуканов, Леха Краснов…
— Степан в группе своей играет ещё?
— Да нет, вроде, все уже.
— Ясно. Ахуенно он играл, помнишь? Кто ещё был?
— Ирка Афанасьева, Вадим Борисов, Анька с Виталиком, Костя
Лукьянов, — дальше он начинает перечислять имена и фамилии людей, которые
мне совершенно ничего не говорят. Чтобы не обидеть Костю, я улыбаюсь и
киваю головой.
— А Кольку Кудрявцева помнишь? — Костя снимает очки, вытирает
салфеткой лоб и проникновенно смотрит на меня. Я чуть было не переспросил
его «а кто это?», но вовремя осёкся. — Погиб в автокатастрофе,
представляешь…
— Кошмар. Такой талантливый парень был, — я картинно склоняю голову
к столу, — Надо помянуть.Я подзываю официанта и прошу Dewars. Костя продолжает рассказ о том,
кто женился, кто развёлся, кто где работает. Я поражаюсь его
осведомлённости о делах наших бывших сокурсников и отмечаю для себя то,
что наши студенческие годы представляют для него большую ценность. Тогда
как мне, напротив, и вспомнить почти нечего. Приносят виски.
— За Колю, — дрожащим голосом говорю я.
— Вечная ему память, — отвечает Костя.
Мы пьём, не чокаясь, и я ловлю себя на мысли, что уже не первый раз
я поминаю человека, которого, в принципе, не могу вспомнить. После виски
несут еду, и Костя продолжает свои байки. Я иногда вставляю восклицания
типа «вот это да!», «не ожидал от него», «ты смотри!». После новостей из
жизни какой-то его одногруппницы Ольги, я замечаю в ответ — «а какая баба
была, никому не давала!».
Костя, готовый, было, проглотить порцию салата, застывает с вилкой и
спрашивает:
— В смысле?
— Ну… в смысле, скромная была она, эта… Ольга, — я понимаю, что моя
прошлая реплика была не в кассу.
— Конечно, скромная. Она же хромая была, ты чего, не помнишь её?
— Да? Я спутал её по ходу с кем-то, — видимо, лицо моё выражало в
этот момент состояние «не попал», и Костя, дабы не ставить меня больше в
неловкое положение, перевёл разговор на другую тему.
— Ты расскажи лучше о себе, чем занимаешься? Я слышал, ты в
структурах Вербицкого? Готовишь среду для оппозиции перед выборами?
— Ой, я тебя умоляю. Так, помогаю им по некоторым проектам.
— Да ладно, не скромничай. В Интернете, по ящику и на «Эхо» только и
слышно «Дроздиков то, Дроздиков сё». Ты уже стал звездой.
— Я простой технолог. Это СМИ масштабируют просто. Вот ты у нас
звезда. Главный по экономике в таком издании. Давай выпьем? За нас?
Угольников смотрит на часы, что-то прикидывает, потом соглашается.
Мы какое-то время обсуждаем происходящее в стране, экономическую
ситуацию, и я плавно вывожу Костю на скандал вокруг банка «Зевс»,
начавшийся в Интернете.
— Ты думаешь, это серьёзно? — спрашивает Костя.
— Я не думаю, я знаю. У банка большие проблемы из-за «обналички», со
дня на день у него отзовут лицензию, и тогда… — я замолкаю, — давай ещё
по одной, я тебе сейчас такую тему расскажу. Погоди. Молодой человек,
можно вас?
Подходит официант и вопросительным знаком наклоняется над нашим
столом:
— Молодой человек, принесите Dewars ещё. Граммов двести, да, Кость?
— Давай уж триста тогда.
— Слушай, чего человека зря гонять. Знаете, что? Несите шестьсот
сразу.
— Не, не, Антон, мне ещё в редакцию ехать, — Костя снова смотрит на
часы.
— Костян, я тебя прошу. Чего не допьём, то выльем. Давайте, давайте,
несите. Видите, человек торопится?
Я рассказал Косте о целом букете заболеваний, поразившем «Зевс»,
накрутил три десятка подробностей, и по мере того, как Костя хмелел, я
подкидывал ему разнообразные жареные факты. К концу литра я договорился о
том, что падение «Зевса» может повлечь за собой падение «Альфа-банка», а
там уже и всему рынку пиздец. Не зная, как обосновать свою
заинтересованность в падении «Зевса», закончил я тем, что в данный момент
работаю по заказу чиновников из Минфина, которые исполняют
государственную программу по переделу банковского сектора России. Услышав
это, Угольников снял очки, глянул на меня уже довольно мутным глазом и
поинтересовался:
— А ты-то тут при чём? Ты же на другой лагерь работаешь?
— Как тебе объяснить, — а объяснить этот неожиданный поворот я мог
только наглостью, рождённой пятьюстами граммами виски во лбу, — а я,Костя, профессиональный медийщик. Я на всех работаю. И на оппозицию, и на
администрацию и… в общем… вот так.
— А «Альфа»-то тут при чём? Как она с «Зевсом» связана?
— А ты скандал с ценными бумагами помнишь? Когда в аппарате Минфина
сняли пять человек?
— Чего-то… ик… не припоминаю, — Костя был уже изрядно пьян.
— Значит, у тебя пока доступа нет к таким вещам. Это же только
близкий круг знает. В общем, я тебе скажу. Хотя, конечно, не должен, но,
учитывая свою личную заинтересованность в банкротстве «Зевса», скажу.
«Зевс» с «Альфой» участвовал и вместе в нескольких госпроектах. И на
государственные деньги мутили свои операции с ценными бумагами. Где-то
поднаебали чиновников, и у них эту кормушку Минфин отобрал. А в отместку
решил ещё и проверку у них учинить. Типа в связи с обналичкой. Оба банка
ринулись активы выводить за границу. «Зевс» почти прекратил выдачу денег
вкладчикам. У «Альфы» эти проблемы только начались. Завтра у главных
офисов этих банков уже народ собираться начнёт. В «Альфе» сегодня вечером
уже закрыли главный офис. Раньше обычного. Хотя «Альфа», скорее всего,
выкрутится. А «Зевс» так давно уже по уши в говне. Если ты первым
напишешь о том, что падение этих двух банков вызовет этим летом новый
банковский кризис, сильнее 1998 года, войдёшь в историю. Считай, инсайд
тебе даю.
— А если не вызовет? — Костя глупо смотрит на меня.
— Вызовет, брат. Обязательно вызовет. Это уже решено… там , — я
делаю серьёзное лицо и замолкаю.
— Слушай, ну про «Зевс» я вроде слышал. Но с «Альфой» мне что-то
стремновато связываться. Может, ну его на хуй? Как проверить-то?
— А ты завтра с утра, часов в десять, пришли своих фотографов к
офисам «Зевса» и «Альфы». Если толпу народа не заметишь, считай, что я
ошибся. А если заметишь — садись и пиши статью о крахе «Зевса» и «Альфы».
А я тебя по выходу материала поддержу своей медийкой по полной. Мне нужен
«Зевс», а тебе исторический материал по поводу кризиса, согласен?
— Ну… типа того… а у нас виски ещё осталось?
— Говно вопрос, — я прикидываюсь совершенно пьяным и кричу
официанту: — Человек! Человек, виски кончилось. Ещё пятьсот.
— Антох, а Антох. А если на газету «Альфа» наедет после материала?
Или «Зевс»?
— Братишка… «Зевса» через два дня после выхода твоего материала и
работы моих ресурсов не будет как структуры. Понимаешь? Не будет. Он
обанкротится. И «Альфа», скорее всего. Даже если с «Альфой» ничего не
случится, проблем не будет. Мы же не сами работаем, а по
правительственному заказу, врубаешься? Тебе ещё грамоту пришлют
правительственную. И, кстати, твой гонорар за статью — пятёрка евро.
— Евро? — Костя, как мне показалось, даже протрезвел, — а почему
евро?
— Мы же Европа почти, правда?
— Информация проверенная?
— А вот завтра пришлёшь фотографов к офисам этих банков и проверишь.
Наливай.
После того, как мы выпили по сто граммов, я решил, что дальнейшие
возлияния могут привести к тому, что Костя завтра с утра попросту не
сможет воспроизвести в памяти наш сегодняшний диалог. Я попросил счёт,
Костя стал упорствовать, и мне пришлось включить программу «заботливый
старый товарищ, тоже бухой в говно». После всех моих «брат, нам хватит»,
«завтра ещё работать», «я тебя прошу, как друга», «надо беречь себя — ты
звезда журналистики», «не последний раз» и «я уже рассчитался, пошли» мне
удалось вывести Угольникова на улицу. Там мы ещё продолжительное время
обнимались и целовались, в итоге я загрузил пьяного Угольникова в машину
и довёз до его дома. Судя по тому, что последние двадцать минут дороги он
не блевал, наоборот, сокрушался по поводу «как же они, суки банковские,
так лихо рынок скрутили» и рассказывал мне теорию взаимосвязи мировых
финансовых кризисов, операция прошла успешно.Часов в шесть вечера, приехав домой в весьма нетрезвом виде, я долго
бродил по квартире, натыкаясь на дверные косяки, углы и бытовую технику.
В какой-то момент я зашёл в гостиную и зачем-то лёг на пол. Минут десять
я таращился в потолок, пока мне не показалось, что прямо на меня падает
люстра. Тогда я вынул из кармана мобильный и набрал Генку Орлова:
— Але, Ген, ты не спишь?
— Спишь? Какой на хер спишь, время половина седьмого вечера.
— Да? Ахуительно как… а я думал… Слушай Гена… тут такая ситуация
нарисовалась. В стране начался финансовый кризис… это просто пиздец что
будет. Хуже, чем даже в 1998 году.
— Антон, прости, ты бухой, что ли?
— Я? Да, бухой. Но к делу это не относится. Ты про кризис понял?
— Не очень, если честно. Может быть, мы завтра про него поговорим?
— Гена, слушай сюда. То, что я пьяный, кризису развиваться не
мешает. Завтра мы уже про него не поговорим. Завтра мы про него в газетах
прочитаем, сечёшь?
— Ну, да… то есть, честно говоря, нет. Поясни ещё раз, что нужно-то?
— Что нужно? А нужно мне, Гендос, чтобы сегодня вечером
маниакально-депрессивная молодёжь и студенты города Москвы договорились
между собой в Интернете о флеш-мобе. А завтра дружными рядами и с
транспарантами в руках собрались у центральных офисов банков «Зевс» и
«Альфа» на митинг обманутых вкладчиков, которым ни банкоматы, ни
работники банков не выдают их законные лаве, понятно?
— Так… и что дальше? — мне кажется, что Гена понижает голос.
— А дальше, — я тоже понижаю тон, — дальше приедут газетчики из
«Коммерсанта» и телевизионщики для съёмок, понятно?
— Понятно. А во сколько собраться людям? — ещё тише говорит Гена.
— Часов в десять будет нормально. Главное, я тебя умоляю, как можно
больше людей, — шепчу я, — всё ясно?
— Абсолютно, — шепчет в ответ Генка, — у меня только один вопрос…
— Какой? — снова шепчу я.
— Нахуя ты шёпотом говоришь, боишься прослушки?
— Я? — говорю я уже нормальным голосом, — так ты первый начал
тональность понижать. Я думал, тебе так лучше слышно.
— Нет, Антон, тебе показалось. Или с телефоном у тебя что-то, —
отвечает Гена, но слышно его действительно фигово.
— Ладно, забей, мне показалось. Про завтрашний митинг вопросы есть?
— Вопросов нет. Антон, ты все это мне серьёзно говорил сейчас?
— Абсолютно.
— Ок. Сделаю.
— До завтра.
Я отключился, бросил телефон на кресло и отправился в ванную. Целый
час я стоял, подставив голову струям контрастного душа. К концу сеанса ко
мне даже вернулась способность чётко мыслить. Я думал о Зайцеве,
финансовом кризисе, реакции Вербицкого, холодном шампанском и почему-то
зелёном горохе в стручках. Не знаю, почему захотелось вдруг гороха?
Вытершись полотенцем, я пришёл на кухню, открыл холодильник и нашёл там
банку кукурузы «Бондюэль». Я открыл её, порезавшись консервным ножом.
Непонятно кому сказал «суки, блядь», то ли производителям кукурузы, то ли
поставщикам ножей. Выложив кукурузу на тарелку, я минут пять сидел,
смотря на неё, и высасывал из пальца кровь. Через пять минут я бросил
заниматься этой хуйней и достал пластырь. Заклеив рану, я прополоскал рот
водой и вернулся на кухню, чтобы, наконец, поесть кукурузы.
Позвонил Гена:
— Привет.
— Привет.
— Как дела, Антон?
— Нормально, из душа вышел.
— Я хотел узнать, что с завтрашним митингом?
— А у тебя что-то меняется?— Нет… у меня все нормально. Просто… просто я подумал, что у тебя
могло что-то измениться.
Пауза. Я понимаю, зачем звонит Генка.
— Ген, ты меня проверяешь, что ли? Типа я был бухой и наговорил тебе
какой-то херни?
— Ну… если честно… если честно, то да…
— Гена. Я все помню. Все в силе. Главное — больше людей.
— Я понял, — Генка приободрился — я просто подумал, а что, если ты
через час и не вспомнишь о разговоре, то, значит, не будет ничего. Вот и
перезвонил.
— Я вспомнил, Гена. Я все помню и всегда. До завтра.
Вернувшись к столу, я всё ещё ощущал стальной привкус во рту. Есть
кукурузу мне совершенно расхотелось. Я снова выругался и включил
телевизор.
По РТР я застал окончание документального фильма про быт современной
молодёжи — «Код 14/88». Не особо поняв, в чём суть, я переключил на
«Спорт», минут пять пялился на синхронное плавание, потом снова
переключил на Восьмой канал, где шли «Новости». Главной темой дня стало
интервью прапорщика Зайцева, в котором он рассказал об ужасах, творящихся
в его воинской части, о том, как старший офицерский состав избиениями и
угрозами жизни его семьи заставлял его торговать оружием и боеприпасами.
О том, как он, после продажи автомата, пришёл в часть, узнал о поимке
покупателей, снова был избит офицерами, но убежал. О том, как он шёл по
снегу двое суток, чтобы сдаться милиции. О том, какая нынче жизнь у
военнослужащих, без зарплаты, без квартир и без будущего. Он рассказывал,
как мечтал выполнять лучшую из мужских работ — защищать Родину. Он мечтал
о наградах, а получил вместо них отрезанную ногу. Речь в самом деле была
хороша. Единственно, что нужно было сделать, так это «опростонародить»
её, потому что обороты копирайтера, выпускницы МГУ, никак не вязались с
обликом прапорщика Зайцева. После этого было выступление адвоката Шварца,
который говорил о моральном облике армейского руководства, позволяющего
офицерам творить беззаконие и проч.
После того, как новости закончились, я ещё часа два отвечал на
звонки коллег по работе, знакомых журналистов, западных аналитиков,
друзей, каких-то телок и просто приятелей. Кто-то ужасался происходящим,
кто-то просил прокомментировать событие. Одни спрашивали, как это могло
случиться, других интересовало, что будет дальше. Из всей череды вопросов
сам Зайцев мало кого интересовал. Главными тезисами были — «а по
Первому-то не показали», «убил этих подлецов и врунов» и «видимо, третий
срок встретим в лагере».
Ещё через час дело Зайцева стало самой горячей темой в блогах
рунета. На втором месте в yandex.blogs.ru был страх граждан перед
надвигающимся банковским кризисом.
Вот так вот запросто, в два притопа, три прихлопа, можно сказать, с
шутками да прибаутками, мы все глубже погружали информационное поле в
атмосферу страха и ненависти…