I.
Он стоял на балконе. Дождь хлестал, обдавая своими холодными каплями лицо. Опухшие от слёз глаза прикрыты, губы поджаты, сигарета застыла в нескольких сантиметрах от них. Он больше не мог травить себя этим дымом, не хотел. Вторая выкуренная пачка – как организм только выдерживал такое? А он и не мог больше, уже из последних сил держась. Говорил, что никотин помогал успокоиться, заставлял переключиться на тошноту и ломку во всём теле, больше не позволяя думать о недавно прошедших похоронах. Но могила старика так и стояла перед его глазами, несмотря ни на какие усилия. Он видел его, не мог смириться, проститься. А может и не хотел – всё одно.
Сегодня утром состоялись похороны Зеффа. Бровастый весь день был сам не свой. Ходил отстранённый, всех шугался и постоянно курил. Не выпускал сигарету из трясущихся пожелтевших рук. От голубых глаз веяло холодом. И пусть одного из них не видно из-за потускневших от серости будней волос: холод пронзал и от одного, стоило лишь раз взглянуть на Бровастого. Мне и самому становилось не по себе, только взгляд цеплялся за скорбящего. Остальное не трогало – вся церемония не вызывала тех слёз, которые все проливали. Бесчувственный? Не знающий жалости или сострадания? Скорее плохо знакомый с Зеффом, чтобы о нём так скорбеть. Со слов Бровастого он был мне знаком. Мы даже лично виделись, и не раз. Но в суете города эти мимолётные встречи никак не отпечатывались, будучи благополучно вытисненными из памяти более яркими моментами. Я не знал, а вот он помнил. У меня в душе – пустота, у него – всё горит от боли утраты. Мне даже казалось, что я не вспоминаю об этих встречах. Ошибался. Сейчас они живо представали перед глазами. Такие простые, обыденные, ничем не отличающиеся от остальных, лишь этот паршивец радостно улыбался каждый раз, когда старик уходил. Их постоянные ссоры редко отличались от наших. Быть может только тем, что ругательства произносились с большей любовью. А теперь его нет. Нет и "мелкого баклажана". Остался один "дерьмовый кок".
Всю похоронную процессию мы не перебросились и словом. Он постоянно молчал, потому что не мог говорить, я – потому что привык. Ни соболезнований, ни банальной поддержки, которую своим долгом считал оказать каждый пришедший, мало-мальски знакомый с Зеффом. Зачем всё это? К чему? Будто ему нужно было это. Даже Нами и Робин не вызвали должного оживления. Бровастый был никакой. Словно умерший действительно много значил для него. А может это и так. Мне неоткуда знать.
О своём старике он особо не распространялся. Либо плохо, либо ничего. Но это в обыденное время. Я слышал от Луффи, что Зефф спас ему жизнь, рискуя собственной. Сам Бровастый больше никогда об этом не говорил, отмалчивался, изредка кидая разные фразы: "Я просто голодал какое-то время", и "Не ел, как и он", или "На тот момент было тяжело, в желудке пусто. Но я знал, кому было хуже". После этого он всегда закуривал новую сигарету, уходя на кухню готовить. Он часто прятался там от всех невзгод. Но в этот раз, когда из рук всё валилось, кухня не смогла стать спасительной обителью. Да и смерть отбивала всё желание прикасаться к плите. Поэтому сейчас он на балконе, несмотря на отвратительную погоду. Капли не могли загнать его в дом – там пусто, а жить можно только воспоминаниями. Теперь уже не самыми приятными.
После похорон я уже был готов отправиться домой. Оставаться на холодной, пропитанной смертью и гнилью земле, не было смысла. И к Бровастому тогда я так и не подошёл. Не смог. Один его сломленный вид отталкивал, заставляя скривиться и побыстрее удалиться прочь. Не выспавшийся, так как всю ночь не мог сомкнуть глаз, боясь заснуть и не проснуться, убитый неожиданной кончиной, не хотящий больше жить. Отсутствие желания продолжать своё существование, одновременно со страхом смерти, было видно сразу. Он и не скрывал этого. Не хотел, как и всё остальное. Желание ко всему сразу отпало. Трагедии всегда прекрасно справлялись с этим. Но мне было всё равно – так казалось со стороны. Я слышал недовольный шёпот по поводу моего присутствия: "Что он тут забыл?" и "Почему пришёл?" да "У них вроде отношения были не из лучших". Все они правы. И в то же время крупно ошибались. Разве одно моё присутствие уже не говорило о том, что мне не всё равно? Как будто кто-то хотел это понимать. Забивать голову ещё больше. У всех и так хватало своих забот. Никто не стал исключением. Так казалось вначале и на протяжении всех похорон. Вроде как пришли почтить память, но тут же – никого сильно не волновало окружение. Такое же страдающее и скорбящее. Каждый оказался в себе, упиваясь собственной утратой. И выделяться мне было ни к чему. В голове даже проскользнула мысль, что придётся распрощаться с Бровастым, так толком и не поприветствовав его. Отвратное чувство, если бы не его страх. Он заставил сломиться его во второй раз. Перед тем, как покинуть кладбище, Бровастый остановил меня: "Зоро, подожди. – Голос хрипел и был еле слышен. – Помоги мне". Больше ни слова. Лишь взгляд в пол. Рука застыла в воздухе – он хотел остановить меня, но не посмел и прикоснуться. Да этого и не требовалось: ноги сами встали на месте, стоило только услышать его. Обернулся, взглянул. Жалости не было, как не было и той необъяснимой неприязни, которая постоянно возникала, стоило нам пересечься. Но не в этот раз. Всё в этот день было по-другому. И я не решился идти против общего течения. Пусть будет так, как будет. Сожалеть вряд ли о чём придётся. К тому же, может ещё удастся выразить свои соболезнования, в которых он уже давно не нуждался.
Бровастого пришлось везти на своей машине. Пешком до дома он бы всё равно не добрался, а за руль пускать в таком состоянии опасно – отправится ещё следом за своим стариком. Уже на его похороны я прийти не смогу. Поэтому, борясь с постоянным дезориентированием, пришлось управлять автомобилем. Нет, я не топографический кретин, как меня часто называют. Просто иногда путал стороны света. И лево с права, не считая нужным их запоминать. Но дорогу до дома этого, вечно злящегося на меня человека, я знал наизусть, хоть ни разу там не был. Не стоит вспоминать причины, по которым мне пришлось выучить этот путь.
Бровастый всю поездку был погружён в себя. Не обращал ни на что внимания, постоянно теребил ворот тёмной рубашки. Стеклянный взгляд уставился в лобовое стекло. Я даже не был уверен в том, что он понимал, куда едет, да и едет ли вообще. Казалось, что и ему в одиночестве стало всё равно. Это не дело. Но и вывести его из такого состояния моментально не в моих силах. Да и нет никакой уверенности, что спустя время он сможет отойти полностью. Даже со мной под боком.
После того, как мы добрались до нужного двора и дома, Бровастый, по-прежнему в полной тишине, еле перебирая ватными ногами, не спеша добрался до своей квартиры. Входная дверь, когда я подошёл к ней, была отворена настежь. Он лишь ввалился внутрь, совершенно позабыв про всякую безопасность. В этом случае я ещё мог сказать, что к счастью оказался рядом. Неизвестно, к чему могла привести его беспечность.
Пройдя в квартиру, Бровастый первым делом вышел на балкон. Там он стоял до сих пор. Не выпуская сигарету из рук, постоянно дымил и не хотел возвращаться внутрь. Это понятно: в этой квартире он не раз встречался с Зеффом. Можно сказать, старик сам отдал её, переехав в более уютное и скромное местечко. Так что неудивительно, что находиться здесь было выше его сил. Но что должен был сделать я? Помочь, о чём он и просил? Я не знаю, как это сделать. Мы не были хорошими друзьями. Мы не враги. Соперники, и то тогда, когда одолевала скука или предоставлялась удобная возможность лишний раз доказать своё превосходство. Но кто мы друг другу на самом деле? Не тогда, когда кровь начинала бурлить в жилах, не когда злость застилала глаза или желание паясничать вновь пробуждалось. В мирное время, в жизни – кто мы? Осознавать, что никто, слишком неприятно, на удивление. Впрочем, и это было не совсем так. Я это вижу, знаю, просто чувствую тем каменным сердцем, которое только и могли замечать все вокруг, помимо всего остального. Бровастый также кое-что понимал. Может догадывался, боялся поверить. Но в глубине души уже давно всё известно и расставлено по полочкам. Иначе он не стал бы звать меня, просить о помощи, попросту говорить. И это молчание, которое идёт следом – я слышал тихий плач скорбящей души. Её и следовало спасать. Но я не мог. Не мог решиться сделать первый шаг, особенно, когда он в таком состоянии: контроля над эмоциями нет, да и самих эмоций как таковых тоже. Всё ушло, кануло в небытиё вместе с утратой. Неприятно всё это видеть и ощущать. До жути неприятно.
И всё же долго находиться в стороне у меня не получилось. Чужая квартира, место – всё вокруг отталкивало, что заставляло чувствовать себя некомфортно. И я не смог выдержать и минуты в одиночестве. А как он справится? Никак. Он бежал, хоть и недалеко. Оградился, когда как сейчас это было наихудшим вариантом. Вновь смог повстречаться со смертью, в очередной раз оставаясь в живых. Не каждый вынес бы такое. Он и не вынес – тихо страдал, с трудом державшись за перила, чтобы не рухнуть вниз. Бровастому страшна смерть. Все от неё тряслись. Но в его глазах конец был особенно страшен. Он до дрожи боялся повторения их предыдущей встречи. Теперь он боялся этого ещё больше.
Пройти на балкон сразу не удалось. Я застыл на пороге, вглядываясь в сгорбленную фигуру, у которой то и дело подрагивали плечи. Голова опущена, лица не видно, Бровастый стоял ко мне спиной. Услышав скрип двери, он тут же подал голос: "Убирайся, Ророноа". Кто бы сомневался.
Голос сорвался на всхлип. Бровастый зажал рот рукой, только сильнее сгибаясь. Крупная дрожь колотила тело. С трудом постаравшись взять себя в руки, он повторил, на этот раз шёпотом: "Убирайся". Будто бы я пришёл сюда для того, чтобы уйти спустя пару минут, так ничего и не сделав? Должен ли был я остаться? Не развернуться и уйти прочь, громко хлопнув дверью, а сделать шаг вперёд? Правильно, неправильно – в этот день уже многое потеряло своё привычное значение, как и смысл. И это тоже.
Проигнорировав просьбу Бровастого, я лишь наоборот, подошёл ближе, вставая прямо за спиной. Расстояние минимальное – иначе он начнёт размахивать руками, вырываясь и стремясь в некогда ненавистную квартиру. Он будет делать это в любом случае, но так его удастся успокоить быстрее. Бровастый, видимо почувствовав меня, повернулся, поднимая опухшие глаза. В них стояли слёзы. Ноздри дёргались, дыхание тяжёлое – один неверный шаг, не то слово, и его вновь охватит истерика. Даже не знаю, стоит ли что-нибудь говорить. Пятый этаж. В случае чего, его приземление будет не таким уж и мягким.
- Я же попросил, – вымолвил Бровастый, протягивая руки, уже намереваясь меня оттолкнуть. Не надо так. Сегодня я вред причинять не намерен. И никогда больше.
- Успокойся, – единственное, что смог сказать. Сколько раз он слышал это слово на похоронах, сколько раз сам говорил себе успокоиться, держаться. Не этих слов он ждал от меня.
Перехватив руки, я попытался удержать его на месте. А он вырывался, всё ещё думая, что ему удастся уйти. Слишком наивно. Будто бы его состояние могло ему это позволить. К счастью, он сам быстро это понял. Сдался. Опустил руки. Склонив голову, упёрся мне в грудь, принявшись хныкать. Всё, это предел.
Бровастый больше не сопротивлялся, не упирался и не просил уйти. Не оттолкнул и тогда, когда я прижал его к своей груди. На самом деле я плохо успокаиваю, мало говорю нужных слов. Но и это молчание с моей стороны нелишнее. Бровастому нужно было прореветься. Снова. На этот раз передо мной, чтобы наконец успокоиться, перестать держать все остатки переживаний в себе. Было видно, что они ломали его, продолжая разъедать изнутри. Хватит мучиться.
Он больше никуда не уходил. Упёрся своей светлой головой в мою грудь и тихо ронял слёзы. Вначале. Потом голос стал обретать силу и вот он уже рыдал навзрыд. Цеплялся ослабшими руками за мою спину, жался. Соображал ли он на тот момент или нет, не знаю. Но я лишь сильнее прижимал его в ответ, не хотя отпускать. А Бровастый всё выл. Головы не поднимал и наверняка ещё отвернётся, только проплачется. Всё ещё считал, что столько слёз неуместно лить мужчине. Идиот. Эти слёзы не нужно скрывать. Они отравляли сердце, продолжали измываться над душой. Сдерживаться – значит губить себя ещё больше. А разве ты уже не достаточно настрадался?
- Прекращай, Бровастый. – И снова пустые слова. Не знаю, как ещё его успокоить. Без опыта в таких делах, стоило ли вообще лезть? Но и бросить его одного? В четырёх стенах, в компании одиночества, он бы точно тронулся умом. Ему нужна была поддержка, новая опора в жизни. И, кажется, ею он выбрал меня. Странный выбор.
Бровастый издал ещё несколько всхлипов прежде, чем окончательно притих. Закусив нижнюю губу до крови, он старался сдерживать слёзы. Но те всё равно катились из прикрытых глаз, будто бы не в силах остановиться. Он приподнял голову, взгляну на моё хмурое лицо и, слегка помедлив, колеблясь и не решаясь, подался чуть вперёд. Руки в этот момент только сильнее впились в чёрную водолазку, в которой я стоял на похоронах под моросящим дождём, и которую не было возможности переодеть. Весь в чёрном, как и он – очередное напоминание о смерти, которое ему было бы неплохо избегать.
Разомкнув губы, еле коснулся ими моих, прикрывая глаза. Удивления не было. Можно даже сказать, что это было очевидно. Поэтому я его и не оттолкнул, продолжая спокойно стоять, дожидаясь дальнейших действий. Единственный, у кого сейчас путались мысли в голове, так это у Бровастого. Непозволительная смелость для него. Впрочем, она единственная могла вытащить его из того отчаяния, в которое он и вогнал себя с головой. Дрожащие и искусанные в кровь губы стали настойчивее требовать поцелуя. В этот момент я не удержался. Взяв лицо Бровастого в свои руки, я позволил ему углубить поцелуй, коснуться языка, сплетая, издавая еле слышное мычание. Поначалу ещё что-то хотел сказать, возможно, в очередной раз попытаться остановиться. Но, вновь и вновь забываясь, он более не смел отступать назад. А когда я уже хотел прервать его, Бровастый и вовсе не позволил, с силой притянув обратно к себе, опять припадая к губам, снова и снова сближаясь со мной слишком тесно. Он не хотел отпускать меня, да и сам, признаюсь, не желал того же. Однако одно неприятное чувство всё равно не отпускало: с моей помощью Бровастый желал забыться. Сейчас он ведёт странно для себя, его состояние нестабильно, а личности нужно найти кого-то, кто смог бы стать для него своеобразной опорой в неумолимо рушащейся жизни. Того, на которого в случае чего можно было положиться. Кто, войдя в его положение, примет эту роль. Но кто сказал, что это надолго? Только он придёт в себя, как всё рассеется. Та секундная близость, пусть и при не совсем уместных обстоятельствах, быстро канет в небытиё. Я не хочу её терять. Но и наслаждаться ею сполна, пока есть время, также не могу.
Оторвать Бровастого от себя мне всё-таки пришлось. Правда отстранить до конца так и не вышло. Он, окинув сперва недовольным, а потом смущённым взглядом, вновь упёрся в меня лбом. Глаза всё ещё красные, однако слёз в них не было. Тяжело дыша, он стоял со мной в обнимку – хватку свою так и не ослабил. Не может отпустить, несмотря на то, что до недавнего времени я был для него самым последним человеком, кого он хотел бы видеть вместе с собой. По крайней мере, так можно было судить по его поведению. Но не в этот раз. Это пугало, так как было неестественно для него. Это радовало, так как было долгожданно для меня. Но вся эта ситуация, что сложилась вокруг – похороны, утрата дорогого человека... Потеря незаменимого. И вот он я – замена. Как-то не верилось в очевидное. Не хотелось верить. Это больно – осознавать, что ты можешь понадобиться лишь на определённый срок. И это далеко не вся жизнь. А дальше всё по-старому. Но так не будет. Больше никогда. Я это понимал. И Бровастый, наверняка, тоже, но всё равно поступит наоборот. А я и не посмею возразить.
- Прости. – Слышу его ослабленный голос. Лица так и не поднял – продолжал бубнить в грудь. – Я просто... просто немного не в себе. Правы были те, кто это говорил. Похороны всегда высасывают все силы. Но знаешь, маримо. – Он запнулся, замолчал на мгновение. – Ты здесь не из-за этого, не подумай. Я... – Бровастый с трудом выдавливал из себя слова. Ему тяжело изливать душу. Мне ещё тяжелее, почему и молчал. Но и его стараний мне вполне достаточно. Я понял, к чему он с таким трудом вёл. Пытался успокоить себя, меня. Сказать, что неизбежное не произойдёт. Может он и прав. Но в итоге Бровастый всё равно уйдёт, что бы он ни говорил, и что бы я ни делал. Но это будет в будущем, не сейчас. Тогда, стоит ли заранее об этом заморачиваться? Лишние мучения – никогда не любил их. Всегда мешали эти колебания, которые только и делали, что лишний раз забивали мозг. Ненавижу их. И всегда ненавидел. Но и по-другому, увы, никогда не мог. Опасения только и делали, что заставляли метаться. Даже тогда, когда эти метания совершенно ни к чему.
- Замолчи, Бровастый, – с опозданием, когда наступившее молчание уже не напрягало вслух, ответил я. – Замолчи. Мне и так всё ясно. – Враньё. Ничего мне не ясно. И вряд ли когда удастся всё понять. Каждый раз, пытаясь в чём-то разобраться, получалось лишь сильнее во всём запутаться. А он, кажется, поверил. По-прежнему продолжал молчать. Обнял его сильнее – не потому, что это поможет успокоить. Он и так спокоен. Всё из-за того, что я не могу без этого. Именно сейчас. Бровастый рядом – я ощущаю его подрагивающую фигуру и тёплое дыхание. Стоя на балконе, обдувающим холодным ветром, мы совсем одни. Мы... Странно так думать. Но я постараюсь и впредь думать только так. Нет. Я прилажу все силы для того, чтобы звучало так не только в моей голове. На год, месяц или неделю – я буду рядом и никуда не уйду. Мы будем вместе.
- Зоро? – Голос послышался сквозь какую-то пелену. – Останься сегодня. И завтра.
- Не волнуйся. Я останусь. – И всегда буду рядом. По единому твоему зову и зову собственного сердца.
Мы продолжали стоять на балконе. Бровастый с прикрытыми глазами не отрывался от меня. Я, глядя на рассеивающиеся тучи, продолжал прижимать его к себе. Мне не хотелось его отпускать. Ему не хотелось уходить. Но пока непонятный для меня страх продолжал жить где-то внутри. Даже после его слов. И боязно и приятно. От осознания того, что ближайшее время придётся проводить не в полном одиночестве. Теперь будем мы, а не пресловутые "безмозглый маримо" и "Бровастый". Мы. Как бы не привыкнуть к этому. Ведь итог уже давно всем известен: моя помощь, как и вся остальная, прослужит лишь какое-то определённое время. Это злило. Заставляло тихо ненавидеть себя. Согласиться на подобное – глупо. По-видимому, я глупец. Счастливейший глупец, в будущем обречённый на очередные страдания, которые, кажется, никогда не отстанут от меня.
- Пойдём внутрь.
Ах да, внутрь.
Знаешь, Бровастый, тебе, в отличие от меня, я не позволю страдать. Больше не позволю.
Не в это жизни.
Конец.