ангел четверга.
Автор:missAlika
Если бы Дина Винчестера попросили описать всю его жизнь одним прилагательным, он никогда не выбрал бы слово «несчастная». Потому что у него есть лохматый Сэмми с его бич-фейсами, Кас, от редких улыбок которого внутри что-то пугающе и волнительно вздрагивает, красавица Детка, нагретый солнцем руль под ладонями и дорога впереди.
Если бы Дина Винчестера попросили описать всю его жизнь одним прилагательным, он никогда не выбрал бы слово «счастливая». Потому что он продолжает терять любимых, и каждую секунду, когда смотрит на брата или ангела, боится, что кто-то из них станет следующим в цепочке потерь. Он не выбрал бы слово «обыкновенная», потому что – хей! – он ведь охотник. Более подходящим кажется «сверхъестественная» - это так назывался тот сериал из другого мира? – но и это слово не расскажет всё о жизни Дина.
Дин выбрал бы слово «солёная» и едва ли пожелал объясниться. Потому что это – то самое личное, о котором не знает никто, кроме него самого.
Соль – первое оружие, которое даёт отец шестилетнему Дину. Соль – мелкие белые крупинки, прилипшие к вспотевшим ладоням, затерявшиеся в складках простыней, мешающие спать ночью, въевшиеся под кожу, разъедающие каждую новую рану. Соль – то, чем закончится существование Дина, если Сэмми сразу не сожжет его тело, как не сделал этого, в первый раз потеряв брата. Соль как начало и конец.
Соль – это омлет, который однажды утром ставит перед Дином четырнадцатилетний Сэм.
- Да ты не иначе как влюбился, мелкий, - усмехается Дин, поспешно запивая похрустывающий на зубах завтрак.
- Иди в задницу, - ворчливо огрызается Сэмми, запихивает в рот небольшой кусочек, который вскоре, скривившись, выплёвывает в мусорное ведро.
Около пяти вечера Дин выходит из номера, чтобы прикупить немного продуктов в ближайшем минимаркете, но замирает, едва пройдя триста метров. В тени огромного дерева, на крыльце небольшого светлого дома, Сэм и симпатичная длинноволосая девочка делят свой первый поцелуй.
Вечером Дин особо старательно выкладывает на тарелке Сэма сердце из томатного соуса. Тот ярко вспыхивает, молча накручивая спагетти на вилку, и Дин старательно выжидает, пока кровь чуть отхлынет от щек младшего, чтобы спросить:
- Ей хоть понравилось?
Румянец полыхает ещё ярче, но глаза Сэма блестят от восторга, и Дин уверен, что девочка была больше чем довольна.
Соль – это все пролитые слёзы. Дин не мальчишка, чтобы плакать из-за разбитой коленки, Дин охотится на тварей, убивая одну, а то и несколько за раз, едва ли не еженедельно, но бывает так тяжело и больно, что даже он едва может вздохнуть. От слёз во рту холодно и горько, жесткий ком мешает в горле, и стон, всхлип или крик царапают изнутри легкие и рёбра, испещрённые древними символами. А Дин молчит, всегда молчит, уставившись в одну точку, крепко сжав губы. Он теряет и плачет, находит, и слёзы жгут глаза. Дин ненавидит быть слабым. Кастиэль, сжимая его запястья своими тонкими белыми пальцами, говорит, что в этом вся его, Дина, сила – он способен чувствовать гораздо больше, чем одну жестокость и жажду мести. Дину хочется верить.
Кровь тоже солёная на вкус. Дин не раз убедился в этом, сплёвывая на землю темные сгустки. Она вяжет во рту, как переспелый фрукт, вызывает кислое ощущение тошноты. Засыхает на коже твердой коркой, пропитывает одежду. Рисует подтеками на теле карту твоих страданий, и сам Дин иногда просто отшатывается от зеркала, не в силах вспомнить все развилки и повороты, пройденные в погоне за пустотой. Кас смотрит без страха и отвращения, касается ладонью – по телу бегут мурашки – его груди, и Дин отшатывается, едва затягиваются раны. Сердце стучит слишком громко и тяжело, вернувшаяся в организм кровь бьёт в барабанные перепонки, словно ей стало тесно в венах.
- Дин...
- Спасибо, Кас.
Под шелест невидимых крыльев Дин, упав на колени, вскрывает кожу ладони острым ножом. Сердце не перестает колотиться так же быстро.
Когда Дин впервые ловит себя на желании поцеловать Кастиэля, нужда в чем-то правильном в его чёртовой, вывернутой наизнанку жизни кажется непреодолимой, поэтому бутылку текилы он решает распить по всем правилам. Соль на сгиб между большим и указательным пальцем, опустошить стопку, запрокинув голову, зубами в четвертинку лайма, от которого щиплет потрескавшиеся губы, вжимающиеся, в фантазиях Дина, в тонкие розовые ангельские. Рот припухает уже после первых трех порций, а после пятой Дин забивает на эти сраные правила, придвигая к себе стакан побольше. Вот так хорошо. Вот так действительно правильно. И Дин счастлив, боже, так счастлив, что не помнит, как Кастиэль укладывал его, чертовски пьяного, на жёсткую постель, погружая в сон.
Жизнь превращается в череду ментальных пощёчин и пинков, которые неустанно отвешивает себе Дин за любую неподобающую мысль об ангеле. Минутные фантазии о Кастиэле, прижатом к стене, податливом, торопливо отвечающем на глубокие поцелуи, постанывающем, горячем, изнывающем... Все оборачивается такими же ментальными синяками, и Дин рад, что эти раны Кас залечить не может, потому что, слава богу, даже одного мысленного прикосновения к ним хватает, чтобы прийти в себя и перестать пялиться на его губы, глаза или руки, что неожиданно сексуально обхватывают кинжал или обычную бутылку с пивом. Потому что Дина ведёт, как шестнадцатилетнюю девочку от вида горячего парня.
День тянется за днём, страницы календаря сменяют одна другую, и всё почти приходит в норму, когда они наталкиваются на вампиров, укрывающихся в старых доках. И вся выдержка Дина летит к Люциферу.
Всё доступное освещение – несколько тусклых оранжевых фонарей на крыше проржавевшего контейнера, так что твари почти что застают их врасплох - пара десятков против двух охотников и ослабевшего ангела. Мысленно возблагодарив свой жизненный опыт, Дин сносит зубастые головы одну за одной. Всё сливается в безумном, спешном ритме широких, со свистом, взмахов мачете, шуме волн, озлобленном рычании и каплях крови, попадающих на лицо, когда Дин выхватывает глазами вампира, оказавшегося слишком близко к Касу. Блик мелькнувшей арматуры в руках твари, и Кастиэль не успевает увернуться: голова его резко вскидывается от удара, а тело, разом обмякнув, опрокидывается и со всплеском скрывается в темной воде. «Выныривай,» - мысленно велит Дин, обезглавливая ближайшего вампира. «Не тормози, Кас!» - ещё один. «Давай... Кому я говорю!» - в три шага преодолев расстояние, сносит голову твари, столкнувшей ангела в воду. Замирает, выжидая. Тридцать шесть, тридцать семь, тридцать восемь... И, отбросив мачете, прыгает.
Солёная вода разъедает глаза, но Дин всё пытается оглядеться. Ни следа. Выныривает, быстро вдыхая, и погружается опять. От холодной воды тело не слушается, паника накатывает тяжёлой волной.
- Дин!
- Я не вижу его, Сэм! Не вижу!
- Дин!..
Легкие сдавливает от страха, Дин ныряет ещё, и ещё, и ещё... Мелькнувшее в темноте пятно бежевого плаща в первую секунду кажется призраком. «Господи». Он хватает холодную, безвольную ладонь, тянет к себе и гребёт изо всех сил. Руки сводит от тяжести, мокрая одежда, тяжелое тело тянут вниз, воздуха не хватает, и в раскрывшийся рот заливается морская, горькая от привкуса машинного масла вода. Горло, словно бы наждачкой стёртое, саднит.
Свет фонарей, когда Дин выныривает, задыхаясь, стиснув в судорожном захвате своего ангела, ослепляет.
- Помоги, - хрипит он, выбиваясь из сил, приподнимая безвольное тело чуть выше, так, чтобы Сэм мог затащить его на платформу.
Кое-как уперевшись ладонями, подтягивается на трясущихся, всё норовящих подогнуться руках, падает на бетонное плато и, не дав себе даже секунды, чтобы отдышаться, на коленях ползёт к Кастиэлю. Легко хлопает по щекам, оттолкнув замешкавшегося Сэма.
- Кас, приём, очнись!
Не дождавшись реакции, бьёт сильнее, голова беспомощно запрокидывается.
- Ну уж нет, сукин сын, ты от меня никуда не денешься, - рычит Дин, распахивая мокрый плащ на груди.
- Дин, - аккуратно начинает Сэм, касаясь его плеча.
- Заткнись, - огрызается тот, втягивает воздух и, зажав нос, придерживая пальцами подбородок, долго выдыхает в раскрытый рот Кастиэля.
Сэм издаёт тихий булькающий звук, словно подавившись словами, а Дин уже, скрестив ладони на груди ангела, ритмично наваливается всем телом. Новый вдох и выдох, плотно прижавшись к чужим губам.
- Давай, чёртов ублюдок, - три резких надавливания, вялый раскрытый рот, ещё, ещё...
Запястье хрустит от резкого движения, и Кас распахивает глаза, закашлявшись от воды в лёгких. Дин слышит шорох, с которым Сэм бросается к ангелу, переворачивая его на бок, поддерживая, а сам без сил валится на пол, спрятав лицо в ладонях. Руки дрожат так, словно он десять лет не выпускал из них бутылку, горло перехватывает от недостатка кислорода и подступающих слёз облегчения, губы жжёт, и Дин даже не пытается обмануть себя, будто бы это из-за соли. Тело потряхивает от адреналина, напряжения и пронизывающего ветра, от которого не спасает насквозь промокшая одежда.
- Дин.
- Не смей, - глухо ворчит он, не поднимая головы, - Сделаешь так ещё раз, – напугаешь меня ещё раз, – я спасу тебя, но только для того, чтобы убить собственноручно, ты понял?
- Ты не...
- Ты меня понял? - раздельно повторяет Дин и смотрит ему прямо в глаза.
В темноте глаза Кастиэля тёмно-синие, Дин почти видит в них удивление напополам с неверием, но не думает об этом, пока не получает быстрый, немного судорожный кивок.
- Отлично, а теперь жопы в руки и в ближайший мотель, пока я не окоченел прежде, чем успел бы сдохнуть.
Только поднявшись на ноги, он замечает, что рука, помогающая ему, принадлежит Касу, и невольно отшатывается.
Они едут в полной тишине. Дин бросает взгляд на нахохлившегося как птица Кастиэля на заднем сиденье, на Сэма, чуть нервно сжимающего руль, и пытается вспомнить, когда его брат в последний раз так долго молчал.
Вваливаясь в хлюпающих ботинках в душный номер, Дин, не останавливаясь, с сумкой в руках скрывается в ванной, сдёргивает липнущую к телу одежду и старательно не думает о произошедшем, пока отогревается под горячим душем. Возвращаясь в комнату, он всё ещё не испытывает никакого желания это обсуждать. Словно затылком почувствовав, как Сэм подбирается и открывает рот, чтобы заговорить, Дин бросает через плечо:
- Заткнись, ни слова.
- Но мы дол...
- Ни черта мы не должны это обсуждать!
- Хватит перебивать!
- Что бы ты сделал? – не обращая внимания на возмущение, повышает голос Дин, чувствуя, как медленно закипает.
- Я не мог утонуть, Дин, - спокойный голос Кастиэля без усилий прерывает их ссору.
И Дину кажется, что его снова накрывает ледяной волной. «Он не мог,» - понимает Дин, оглядывается на Сэма и видит, что тот знал об этом. Ангел не мог утонуть. Не мог, а Дин всё равно потерял контроль, бросился за ним, забыв про рациональное мышление, поддался страху потерять. «Раскрылся,» - с ужасом думает он, облизывая губы.
- Ах, прости, ступил, - как можно безразличнее отзывается Дин, молясь всем богам и, кажется, по случайности и самому Касу, чтобы его голос не дрогнул. – И не подумаю в следующий раз спасать твою пернатую задницу.
Он дергается в сторону мини бара, не в силах выдержать прямой взгляд, резко меняет направление, хватает мимоходом куртку с кровати и старается хлопнуть дверью так, чтобы это не походило на истерику, к которой он как никогда близок, а послужило знаком не следовать за ним. Может, у него плохо получается, может, кто-то оказывается не настолько понятливым, но Дин уже спустя несколько секунд слышит преследующие его шаги. Едва не срываясь на бег, он спешит к Импале, к его детке, его красавице, за любовь к которой его никто не осудит, но шаги не отстают.
- Я хочу побыть один, - рявкает он, резко разворачиваясь, почти сталкиваясь с Кастиэлем.
- Нет, не хочешь, - обрывает он и тянется вперёд.
Ладони сзади на шее и затылке Дина, сильное тело, прижавшееся к его собственному, рывок, выдох. Губы Каса прижимаются к его губам крепко, горячо, и вовсе не для того, чтобы спасти ему жизнь. Хотя, может, если немного поразмыслить...
Когда Дин возвращает себе способность хотя бы отрывочно воспринимать реальность, он уже ведёт в поцелуе, обхватив Каса за талию, заставив его чуть запрокинуть голову, смяв в кулаке ткань плаща. Глаза у него ярко-синие, как океан, да и сам Кастиэль весь похож на него: могущественный, сильный, жадный, открытый. Губы у него всё ещё хранят привкус моря, и Дин поспешно, влажно и жарко слизывает этот вкус. Соль слаще мёда.
Кас восхитительно целуется. Идеально, по мнению Дина. И он дрожит от мысли, что они теперь могут делать это постоянно.
Соль – это тот самый вечер спустя месяц, когда Кастиэль, окончательно растеряв самообладание, хнычет прямо в рот Дину:
- Я хочу, - быстрый поцелуй, - Я готов, - поцелуй глубже, страстный, - Пожалуйста, Дин, пожалуйста...
Кожа у Каса солоноватая от пота, бархатистая, нежная под пальцами Дина, и он едва не кончает от одного этого ощущения.
Соль – ещё одна ночь, когда в Кастиэле остаётся всего одна неизученная, не опробованная на вкус частичка. Он пытается отдышаться, откинувшись на подушки, из-под прикрытых век лениво, изнежено наблюдая за Дином, который, выскользнув с мягким влажным звуком, вдруг склоняется и собирает языком плеснувшие на живот вязкие мутные капли. Каса подкидывает на кровати, зубы вцепляются в распухшую губу, и он тянет, постанывая, Дина вверх, чтобы впиться в его рот. Больше в знаниях о телах друг друга не остается пробелов. И пройденный материал они закрепляют целую ночь.
Дин никогда не говорит Кастиэлю «Я люблю тебя». Не потому, что это не правда, и не потому, что боится. Три слова, захватанные чужими лживыми ртами, актёрами, дураками, не кажутся достойными ангела, поэтому однажды ночью он спрашивает совсем другое. За тихим, прошёптанным куда-то под ухо, сопровождаемым легким касанием губ, немного сонным, и оттого только более беззащитным и искренним «Ты будешь моим?» Кастиэль слышит «Ты моя жизнь». И отвечает: «Я весь твой», подразумевая «На веки веков».
Если бы Дина Винчестера попросили описать всю его жизнь одним прилагательным, он не ответил бы. Потому что у его жизни уже есть имя. И это имя ангела четверга.