8 часть
Pov Maria
Моё и его признание, тогда, в Кремле, 9 мая 1945, как будто дало Мише зелёный свет. Тогда и начались все мои страдания... По новой...
Сначало всё было как всегда. Утро вместе, разве, что спали мы вместе. Поцелуи, объятия, Миша начал ухаживать за мной с новой силой. Внезапные подарки, букетики. Всё было прекрасно. Он познакомил со своими сыновьями. Я хорошо сдружилась с Даней, который появился незадолго до войны. Я понравилась его так называемой семье. Мы были счастливы.
Но всё хорошее всегда когда то заканчивается.
Начались претензии. Началось подозрение во всём. Но я его не виню. Это всё так же мой Миша с голубыми глазами. Он где то здесь. Он со мной. Он любит меня. Это всё не он. Это всё новая власть и обстоятельства. Это давление. Он ни в чем не виноват...
End pov Maria
Кислорода катастрофически не хватает. Легкие горят, дергаются в попытке вздохнуть, но изо рта выходят только пузыри воздуха. Вода повсюду, она ледяная, сковывающая. Широко распахнутые серые глаза щиплет, слишком худые руки пытаются оттолкнуться от скользких бортиков ванной, но тщетно. Попытки убежать — бесполезны. Спрятаться — тоже.
Паника, обхватившая тело, судорожные попытки вздоха, но ничего, кроме воды. Только рука, оттягивающая за волосы, больно сжимающая у корней. Такая родная, когда-то тёплая, та, что Питер могла бы узнать по изгибу пальцев, небольшому шраму возле костяшки и двум одиноким веснушкам около мизинца. Сейчас она ледяная, как вода в ванной.
У Маши полная дезориентация, кажется, будто она тонет в огромном океане и, если честно, она не против оказаться на самом дне. Лишь бы не видеть эти красные глаза, что когда-то смотрели с нежностью и любовью, напоминая бескрайнее небо или простые, но такие красивые васильки.
Сознание уплывает, руки медленно расслабляются, пальцы с коротко остриженными ногтями перестают дергаться, но за секунду до столь желанного ухода в небытие, холодная рука больно сжимает у корней волос и резко выдергивает.
Маша кашляет, судорожный вдох приносит эйфорию, голова кружится от резкого притока кислорода, перед глазами все расплывается.
Звонкая пощечина заставляет прийти в себя, грубый голос, что раньше нашептывал слова любви, отчётливо и резко произносит слова:
-Посмотри на меня.
Маша не может. Маше больно. Слишком, слишком больно. Маша хочет домой. Она не способна смотреть в эти красные, безумные глаза, глядящие на всех с подозрением, жестокостью, злостью.
-Посмотри на меня, тварь!
Ещё одна пощечина. Из глаз брызгают горячие слёзы. Поврежденная кожа на щеке начинает саднить сильнее. Лучше бы она умерла ещё в блокаду. Нет, в революцию. Не видеть этот красный цвет, кричащий ото всюду, не испытывать боли, страха от потери близких и будущего, а погрузиться в блаженную темноту. Исчезнуть. Спрятаться. Забыться.
Рука грубо хватает за подбородок и разворачивает лицом к лицу.
Усталый, измученный взгляд серых глаз, наполненный болью, безнадежностью сталкивается с алым, полным холода и злости.
-Повтори.
Маше плохо, она не может, не хочет смотреть на Москву, но последний больно держит за щеки.
-Скажи, мать твою, сейчас же!
Питер молчит. Она бы и рада, но язык заплетается, а мозг после многочисленного опускания в ледяную воду отказывается функционировать. Маша даже не знает, что Московский от него хочет, после прихода последний не удосужился что-то объяснять. Были, кажется, слова о «предательстве», «подстилке Европы», но такое Питер слышит каждый раз и неизвестно, что стало ошибкой именно сегодня.
Правда в том, что Мише не нужны причины. Москва — тонкий лёд бескрайнего озера, по которому ходишь, зная, что рано или поздно провалишься, окажешься во тьме. И Маша тонет в этой ледяной воде, мрак повсюду и нигде нет тепла, света. Только боль, холод и разочарование. Желание наконец задохнуться.
-Блять, как же ты меня заебала, сука!
Москва резко дергает за волосы, поднимая на ноги и снова бьет по лицу, но на этот раз гораздо сильнее. Маша отлетает вбок, больно ударяясь о стену, после падая на пол. Голова раскалывается, она пытается подняться, но руки дрожат.
-Не строй из себя немощную, Мария. Я знаю, что это ты! Только и ждёшь, как свалить в свою Европу, тебе же здесь не нравится, а? Разве я не прав? Ты ёбаный предатель.
Питер поворачивает голову. На лице Московского мерзкая улыбка, Маше больно. Очень, очень больно. И страшно. От этого выражения лица, безумия во взгляде. Она никогда не думала, что действительно посмотрит на родного, любимого Мишу и испытает животный ужас. Такой, что леденеют конечности и выступает холодный пот.
-Ты же знаешь, что я люблю Россию. Я пережила три с половиной года блокады и никогда бы не сдалась, не предала.
Голос хриплый, запинающийся и звучит жалко. Как и сам Питер. Проходит меньше секунды, прежде, чем Маша понимает роковую ошибку. Медленно переводит взгляд на Москву и отползает назад. Их взгляды встречаются.
-Я понял. Ты у нас всё не можешь смириться, значит.
Голос наполнен обманчивым спокойствием, глаза говорящего чуть прикрыты, но именно сейчас Маше страшнее, чем когда её топили в ванной. Питер не знает чего ждать от этого Миши.
-Так хочешь вернуть свою ненаглядную Российскую империю? Может, тебе уже и я настолько противен, что собираешься взбунтоваться? Неужто хочешь моей смерти, а Маша?
В холодной комнате температура будто опускается ещё ниже. На лбу Маши выступает холодный пот, её уже трясёт.
-Нет, что ты, я вовсе не это имела в виду, я случайно, прост-
-Тогда какого чёрта ты не можешь выучить, что теперь находишься в Советском союзе?! Ты мерзкая, ничтожная мразь.
Москва орёт, резко хватая за грудки и ударяя об стену.
Питер чувствует себя тряпичной куклой. Убогой, грязной куклой. Той, которую ставят в конце полки, грубо швыряя при игре, потому что не жалко.
-Ты не Петербург.
Удар.
-Ты.
Снова удар.
-Ленинград.
Голова кружится, ноющая боль в затылке не даёт думать, но Маша чувствует, как по шее скатывается горячая алая жидкость. Мише должно понравиться. Его любимый цвет.
Но Москва отчего-то наоборот останавливается и замирает. Питер радуется. Кажется у него есть несколько секунд на передышку. Она медленно опирается на стену, стараясь не двигать головой.
Проходит несколько минут, в квартире идеальная тишина. Маша открывает глаза. Зрачки расширяются от удивления.
Московский дрожит, в неверии смотря на струйку крови.
-Чёрт.
По лицу с веснушками скатываются слёзы. Маше кажется, что это не реальность. Она ещё раз оглядывает Мишу. Коротко стриженные волосы, что когда-то были до плеч. Теперь красивые локоны превратились в безжизненные, неровно обкромсанные прядки. Родные руки, которые сейчас сильно дрожали. Маше нравилось нежно прикасаться губами к костяшкам, переплетать пальцы. Теперь кожа огрубела, где-то появились шершавые мозоли. Красивое лицо осунулось, не болезненно худое, как у Питера, но скулы стали гораздо чётче, под глазами темные синяки, а милые веснушки, которые Маша всегда осыпала поцелуями, будто поблекли.
Голубизну глаз сменило яркое свечение алого цвета, но сейчас Москва смотрел осознанно, словно выйдя из своего безумия. Во взгляде был ужас от сделанного и много вины.
-Маш, прости, я не хотел, я просто…
Да, Питеру не показалось, Миша действительно плакал. Раньше хотелось поднести руку и аккуратно стереть слёзы с родного лица, обнять и успокоить. Теперь на это нет сил.
Маша устала. Слишком устала. Она уже давно не справляется. А помочь некому. Единственная опора и поддержка, самый любимый человек причинял теперь лишь боль. Бесконечные страдания и унижения.
Сегодня Московский извинится, а потом вновь будет грезить о несуществующем предательстве. Опять придёт, открыв дверь с ноги, с криками и оскорблениями требуя непонятно чего.
К лицу тянется дрожащая рука. Маша дергается. Она не хочет ощущать прикосновений этого Миши.
Московский смотрит с болью.
-Умоляю Маша, я не хотел, я…
Нет. Теперь нет. Питер желала услышать это раньше, когда её первый раз ударили, назвав блядью. Сейчас хотелось только покоя. Не видеть никого, не решать ничего, не думать ни о чём.
Лечь и умереть.
Исчезнуть.
Маша не может видеть перед собой это лицо.
-Уходи… Просто уйди уже. Я не хочу тебя видеть. Никогда.
Москва смотрит пронзительно, Питер отводит взгляд. Чужая рука сжимается и отстраняется.
-Маш, я действительно не знаю, что на меня нашло, послуш-
Но Миша замолкает, видя серые глаза, в которых плещется ненависть и обида.
-Я желаю тебе смерти, Москва. Я не прощу тебя. Никогда. Уходи из этой квартиры. Уходи из моей жизни!
Последние слова Маша уже не говорит, она кричит их всё ещё хриплым голосом. Москве хочется сделать больно, так же больно, как сейчас самому Питеру. И в красноватых глазах напротив действительно горе, отчаяние.
Миша медленно поднимается и действительно уходит.
Проходит несколько минут. Идеальная тишина, которую секундой позже нарушают всхлипы, переходящие в рыдания. Маша плачет. Почему? За что ему это всё? Больно-больно-больно. Она так устала, так сильно устала.
Спустя полчаса слёзы заканчиваются, глаза щиплет, они красные и сильно болят. На щеке расцветает синяк фиолетового оттенка. Питер даже не потрудилась обработать рану на затылке, где уже свернулась и присохла к волосам кровь.
Сил нет ни на что.
Она мертвым грузом падает на кровать. Попытка укрыться одеялом не увенчалась успехом, было всё равно слишком холодно.
Маша мелко дрожала.
Она чувствовала себя мерзкой, грязной, сломанной. Ей хотелось, чтобы это закончилось.
Веки тяжелели, вскоре Питер провалилась в сон без сновидений, уйдя в желанное забытьё на ближайшие пять часов, пока не проснётся от кошмара, где снова будет Москва.
За окном хлопьями шёл снег, завывал ветер, но в комнате было слышно лишь тихое дыхание.