6 часть
Больно.
Все, что чувствовала Мария. Больше ничего не осталось. Ни в глазах, ни в душе, ни в теле. Жгучая, холодная, колющая, давящая, ноющая — казалось, вся боль этого мира досталась им. Александру и Марии. Но Ленинград были готовы взять на себя ещё.
Она хотел этого. Хотела забрать у всех ленинградцев их боль, забрать и оставить себе. Она готова была умереть от этой боли, но главное — чтобы ни один житель некогда красивейшего и прекрасного города этого не чувствовал. Чтобы никто и никогда больше этого не почувствовал. Никогда.
Зима не простила никого. На улицах люди на тоненьких ватных ногах, в которых не осталось силы, ложились на сугробы, засыпали… и больше не просыпались.
«Господи, пусть хоть там им будет тепло. Пусть хоть там они будут сыты. Пусть хоть там им не будет больно…» — думалось Маше каждый день по дороге за очередным куском опилок, который гордо называли хлебом.
В очередях люди падали от бессилия, а те, кто ещё мог держаться на ногах, топтали их, даже не замечая, что дырявыми и давно не тёплыми ботинками ломают уже холодные кости.
«Двадцать пятое января сорок второго года.
Сегодня ужасно холодно. Говорят, минус тридцать. Не знаю, как проверяют.
Когда утром забирал свой кусочек, мальчик, стоявший после меня, вырвал его у меня из рук и убежал. Я сначала попробовала догнать. Сил не хватило. Миша, Мишенька, мне так хочется есть… Зачем он это сделал? Я ведь тоже так сильно хочу есть… Может быть, ему нужнее…
На заводе работы много. Работаю стоя. Сидеть не могу — больно. Тем более сяду — упаду. А мне нельзя, Миш. Нельзя мне падать.
Стреляли много. Ночью выбило окна — а у нас снова похолодало. С утра считала бомбы, потом сбилась. Как услышала тревогу — побежала в убежище. Смотрю, на дороге девочка — стоит, плачет. Маму потеряла. Подхватила ее, побежала. Больно, очень больно бежать. Сил нет. Кажется, кости ломаются. Один раз споткнулся — не упал. Мне падать нельзя, Миша»
Мария красивым почерком на клочке старого листка выводила строчки. Но все письма так и останутся неотправленными — всё летело в старую прогнившую буржуйку. Невская подожгла бумагу и кое-как уселась напротив печки, кутаясь в рваную шаль.
Отчего-то хотелось писать Михаилу. Как будто скоро придёт ответ, и это будет значить, что придёт и все остальное. Придёт продовольствие, одежда, солдаты. И как будто Миша придёт.
Только ничего уже давно не приходило. И письма никакого не было. Мария ничего не писала. Мария не сидела напротив буржуйки. Мария не разжигала огонь.
Маша лежал на гниющем холодном матрасе и бредила от голода.
Скоро холод снаружи её пугать перестал. В панику вводил холод, идущий у нее изнутри. Разрывающий и выворачивающий наизнанку. Даже следующим летом приходилось кутаться в тёплые вещи — только они уже не спасали.
Больно.
***
Она продержалась ещё два года. Ещё два мучительных года. И с каждым днём — трупов всё больше, хлеба всё меньше, кости всё виднее, кожа всё бледнее. Холод всё страшнее. Но Мария упорно стояла на ногах, спотыкаясь, иногда качаясь и чуть не падая от бессилия, но дёргала себя и вставала ровно, продолжая, как конвейер, выпускать из-под рук только доделанные боеприпасы. Избитая бомбами и раненая обстрелами психика выдавала всё более жуткие картинки воспалённому замерзшему сознанию. Только где-то на его границе Маша ловила маленькую мысль о том, что всё это не настоящее. Что она не пишет письма, что она не сидит у буржуйки. Тогда она, пересиливая ужасную боль, вставала с догнивающего матраса и шла на завод. Дальше работать.
***
27 января 1944 год
Блокада прорвана. В город зашли солдаты Красной Армии.
Она продержалась восемьсот семьдесят два дня. Она выстояла. Ленинград стоял на ногах. Превозмогая мучительную боль, ломоту, холод, она стоял на Дворцовой площади. Люди плакали, падали на руки к солдатам; в небо, затянутое тучами, но кажущееся таким чистым, летели вещи. У кого старые ботинки, у кого шапки. У кого что осталось.
Мария стояла и смотрела сквозь толпу. В затертых дырявых брюках и в грязной не менее дырявой рубашке. Шаль пришлось сжечь в декабре. Последнее, что годилось на розжиг. В квартире кроме матраса и буржуйки не осталось ничего. Столы, стулья, книги, полки, бумага, вещи — в маленькой печке сгорело всё.
Не верилось. Не верилось, что она до сих пор стоит на ногах. Не верилось, что она смогла пересилить боль и встать здесь, посреди Дворцовой площади, зимой, в одной рубашке, брюках и осенних лёгких туфлях. Не верилось, что она жива.
— Маша! — послышалось со стороны.
Она даже не повернула голову.
«Очередной бред…»
— Маша! — раздалось отчетливее.
Это не было похоже на те голоса, поселившиеся на краях сознания. Она точно слышала этот голос. Слышала прямо сейчас и здесь. И звучал он, как что-то давно забытое, но ужасно родное.
— Маша! — крикнули третий раз.
Мария подняла голову. Посреди толпы стоял и смотрел на неё Михаил. В серой шинели, фуражке, выглаженных брюках и перчатках, в тёплых армейских ботинках.
— Миш?.. — и снова не верилось. — Миша…
Такая отчетливая картинка не могла быть бредом. Хотя, почему нет? Мария столько раз за эти мучительные девятьсот дней путала бред и реальность, что сомневалась, жива ли она прямо сейчас, и не спит ли она.
Московский сделал три шага к ней, встал на расстоянии вытянутой руки и с дрожью в пальцах протянул Невской ладонь.
— Миша…
Теперь можно. Теперь можно падать. Маша обессилено рухнула на колени, болезненно ударившись выпирающими костями о мостовую. Она повалился на бок, когда Михаил успел подхватить её и прижать к себе. Мария одними губами шептала что-то неразборчиво. И все ещё не верилось, что это конец. Всё ещё не верилось, что это закончилось.
— Миш… Мишенька, ты тут… Ты правда здесь, да? Я ведь не брежу снова? Это ведь ты, Миша…
— Я здесь, здесь, Машенька, всё закончилось. Всё, ничего больше не будет, никакой блокады, никаких бомб, всё хорошо, Маша… — суетился Москва.
Столица снял перчатки и, торопясь, нацепил их на исхудавшие руки. Сдернул с себя шинель и положил на голые кости, которые должны были называться плечами. Если бы Михаил её не держал, Невская бы рухнула только от тяжести этой шинели.
Московский осторожно, будто боясь прикосновением переломать кости, взял лицо Маши в ладони. У Столицы в глазах читался ужас вперемешку с невероятным облегчением. Мария взглянула на него.
— Глаза у тебя, когда голубые, такие красивые…
Веки невольно опустились. Последнее, что Мария почувствовала, как ее боязно и аккуратно закутывают в тяжелую форму и прижимают к себе, согревая.
***