Бесконечные сны
Проснувшись после долгой комы, человек ощущает себя одновременно живым и мертвым. Его тело тяжелое, словно его собрали заново из осколков, но душа где-то далеко, за гранью этой реальности. В первые моменты пробуждения он смотрит на мир вокруг себя с недоверием, словно это — сон, а не то, что он оставил позади в глубинах бессознательного.
Там, в коме, была другая жизнь. Она была настоящей, насыщенной красками, ощущениями, смыслом. Он не просто существовал там, он жил. Каждый день, каждое мгновение было пронизано яркостью чувств. И среди этого мира — он, его любовь. Его улыбка, голос, прикосновения стали его якорем, смыслом, ради которого он дышал в том странном пространстве между сном и смертью. Он любил его так, как никогда не любил в этой реальности, и это чувство, это единство душ было настоящим.
Теперь же он пробудился в мире, где этого больше нет. Эта потеря разрывает его изнутри. Врачей, близких, стены палаты он воспринимает как декорации: все это кажется фальшивым, чужим. Он не знает, как объяснить окружающим, что оставил самое ценное в том мире, куда уже не может вернуться. Они говорят о чуде его выздоровления, о том, как долго его ждали, но в его душе нет радости. Лишь бездонная пустота.
Мысли кружатся, как темные тени: *«Почему я вернулся? Для чего? Это моя жизнь или это просто жалкое существование?»* Он пытается вспомнить каждую деталь из той другой реальности, каждое слово, которое он сказал, каждое прикосновение, чтобы удержать их в памяти. Но эти воспоминания ускользают, как вода сквозь пальцы. Он чувствует страх — что забудет его лицо, что его голос исчезнет из его разума.
Иногда его накрывает гнев. На врачей, которые вытащили его обратно, на семью, которая так радовалась его пробуждению, на самого себя за то, что он так бессилен перед этой реальностью. Но чаще он просто сидит в молчании, утопая в тоске. Все вокруг кажется бессмысленным, серым, невыносимо обыденным. Каждое утро — как приговор: *«Снова этот мир, снова эта пустота».*
Он начинает задавать себе вопросы: *«Что это было? Иллюзия? Реальность? Сон? Или это место, куда уходят души, когда они устают от этой жизни?»* Но ни один из этих вопросов не приносит ответов. Он чувствует, что потерял не только ту любовь, но и самого себя. Та версия его, которая была в коме, была настоящей, живой. А сейчас он — лишь тень.
Мир вокруг требует от него возвращения: разговоров, действий, планов. Но он словно застыл в этой внутренней пропасти. Единственное, что он по-настоящему хочет, — это вернуться туда, к нему. Он боится забыть, боится жить дальше, потому что любое движение вперед кажется предательством. Все, что у него осталось, — это боль и воспоминания, которые блекнут с каждым днем, превращая его существование в медленное угасание.
Когда человек долго скучал по другому, это чувство рождается из глубокой тоски и ожидания. Оно словно тихий шепот, который не утихает, напоминая о тепле встреч, которые были или должны были быть. Каждый день разлуки растягивается, как тягучая нить, связанная с воспоминаниями — моментами улыбок, смеха, прикосновений.
Эта скука начинает жить внутри, как постоянный гость, который то греет душу мечтами о встрече, то обжигает острой болью. Кажется, что мир стал немного тусклее: привычные вещи теряют яркость, потому что в них не хватает чего-то важного — этого человека. Иногда это выражается в навязчивых мелочах — запахе, который напоминает о нем, песне, которая звучит в голове.
Когда наконец наступает встреча, сердце будто оживает. Сначала оно замирает в предвкушении, а потом начинает биться быстрее, словно компенсируя все те медленные, томительные дни ожидания. И вот, мгновение перед взглядом в глаза того, кого так долго ждал, — это как вдох перед погружением в воду. В груди разливается тепло, охватывающее все тело. Каждое слово, каждое движение кажутся невероятно важными, как если бы их вырезали из хрупкого стекла.
Именно в эти моменты человек осознает, как сильно он привязан, как глубоко это чувство пропитало его существо. Скука трансформируется в счастье, в облегчение, в уверенность, что время и расстояние ничего не могут против настоящей привязанности.
Но иногда разум играет просто злую шутку.
Первый раз это случилось спустя месяц после выписки с больницы.
—Малыш, что случилось? Проснулся?- слышит Чимин за ухом. Кто-то гладит его по волосам, и оставляет нежный поцелуй на щеке.
Глаза побаливают немного, но Чимин открывает их медленно. Вокруг темно, стоит только чуть-чуть поднять глаза, как перед собой он видит такое родное лицо. Маленький нос, родинка на правой щеке, маленькие как кнопочки глаза, пухлые, нежные губы и любимый шрам на правом глазу. Его любимый прямо перед глазами, такой родной.
—Юнги...- тогда в первый раз прошептал он, прижавшись к любимому спустя такое время, сердце так быстро стучало в счастье, а голос Юнги и его смех заставлял сердце чуть ли не сломать диафрагму. Этот сон был такой короткий, но такой теплый.
Если бы не Чонгук, который разбудил его мягко на завтрак, то Чимин бы...то Чимин бы смог побыть с Юнги подольше .
—Зачем ты меня разбудил! Не входи в мою комнату больше по утрам ! - Чонгук не понимал агрессию Чимина тем утром, он был так зол, будто в истерике и начал плакать говоря, что Чонгук испортил ему все, ведь ему снился такой хороший сон. Чон в глубине души немного обижался, ведь он так любил Чимина и пытался помочь, но видя такое состояние друга, пытался поддержать его. Наверное в тот день он сто раз попросил прощения, обещал больше так не делать, лишь бы Чимин прекратил плакать, ведь его душа разрывалась от его слов. Но он чувствовал, что Чимин не тот Чимин, который был с ним до...он очень поменялся.
Сначала это было облегчение. После мучительных дней в сером, пустом мире, он снова начал видеть его во снах. Сны были яркими, будто реальными, настолько реальными, что он по утрам не мог понять, где заканчивается сон и начинается явь. Там, во сне, Юнги улыбался ему, звал по имени. Они гуляли по улицам, которых он никогда не видел наяву, но которые казались родными. Его голос, теплота рук, взгляд — всё это возвращало его к жизни, но только во сне. А реальном мире он словно цветок без воды, угасал день за днем перед глазами Джина и Чонгука.
Просыпаться стало пыткой. Каждый раз, открывая глаза, Чимин словно падал в пустоту. Комната, больничные стены или даже дом — всё это казалось безжизненной декорацией, мрачной пародией на ту реальность, где он был счастлив. По утрам он сидел, сжимая голову руками, пытаясь удержать остатки сна, ускользающие, как песок сквозь пальцы. Иногда он даже ловил себя на том, что плачет, не осознавая, когда это началось.
—Пожалуйста, умоляю тебя, не плачь -Чонгук вытирал его слезы и не мог сам сдерживать свои, поджимая губы, замечал, что взгляд Чимина устремлен куда-то сквозь него, это так сильно ранило, но Чонгук не знал, что ему делать.
Сны становились все чаще, и постепенно границы между мирами начали размываться. Он уже не знал, где находится на самом деле. Днем он смотрел в окно, ожидая увидеть тот пейзаж, который был ему знаком по снам. То самое вишневое дерево, цветение которого он не смог увидпть вместе с Юнги. Иногда мог внезапно окликнуть его имя, как будто он стоял где-то за дверью. Люди вокруг пытались говорить с ним, успокаивать, но он лишь молча смотрел сквозь них, будто они были тенями.
В его голове начала зреть мысль: *«А что, если это не сны? Что, если я возвращаюсь туда, где должен быть? Может, эта жизнь здесь — всего лишь ошибка, а там — настоящее?»* Эти мысли стали манией. Он перестал есть, перестал разговаривать с близкими, всё время только ждал ночи, ждал момента, когда снова закроет глаза и окажется с ним, в одном замке, в одной постели, в объятиях, окутанных теплотой.
Но сны начали меняться. Иногда они становились пугающими. Он видел, как он уходит, его фигура растворяется в тумане, а он кричит, пытается догнать, но ноги словно приросли к земле. Или же он смотрел на него с укором, холодно, словно спрашивая: *«Почему ты меня оставил?»* Эти моменты пробуждали в нем чувство вины, настолько глубокое, что он не мог дышать. Его разум начал разрываться между желанием быть с ним и страхом, что он предал его своим пробуждением, ведь обещали быть всегда вместе.
Действительность тоже начала трещать по швам. В моменты бодрствования он слышал его голос — нежный шепот за спиной, ощущал его запах, чувствовал, как его пальцы касаются его руки. Он оборачивался, но никого не было. Он начинал кричать, требуя, чтобы он вернулся или плакал, умоляя, чтобы его снова забрал он к себе.
В отчаянии он начал искать способ вернуться к нему окончательно. Долгими ночами он смотрел в потолок и думал о том, что если засыпать навсегда, то он останется с ним в том мире. Эти мысли захватили его настолько, что он перестал бояться смерти. Более того, он начал её желать, как спасения.
Он знал, что делает не правильно, что это слишком безответственно с его стороны, ведь его родные, так долго ждали его...хотелось просить у них прощения, что он такой, что он не смог сделать их счастливыми, а своим пробуждением лишь испортил им жизнь.
Но страх — страх окончательной потери — сдерживал его. *«А если я умру и больше не увижу его? Если его нет там, в смерти, а я окажусь в пустоте? Или что, если он меня больше не ждёт?»* Этот внутренний конфликт сводил его с ума. Он бил стены, рвал на себе волосы, не в силах вынести это растяжение между мирами.
В итоге он перестал быть самим собой. Его разум стал ловушкой, заполненной образами той любви, той жизни, и осознанием, что он больше не принадлежит ни одному из миров. Он медленно угасал, застряв где-то между сном и явью, реальностью и иллюзией, надеждой и отчаянием.
—Это не может так продолжаться, Джин, пожалуйста, давай найдем способ помочь ему, я не могу смотреть как...как он вновь умирает —Чонгук вытирает покрасневшие глаза, собирает салфеткой накопившиеся слезы. Он слышал сегодня как кричал Чимин. Он увидел в первый раз его такую истерику, от которого хотелось закрыть уши и глаза, лишь бы не увидеть его боль.
Истерика начинается, как буря, которая долго назревала внутри. Сначала это глухое напряжение, как натянутая до предела струна, которая вот-вот порвётся. Чимин сидит, сжимая голову руками, и пытается удержать себя в реальности, но мысли кружатся хаотично, как рой диких ос. Он снова и снова вспоминает его лицо, его голос, и эта тоска разрывает его изнутри, заставляя забыть, где он находится.
Первый взрыв — громкий и резкий. Он внезапно вскакивает, крича его имя, будто он в соседней комнате, будто можно достучаться, дозваться. Его голос охрипший, разорванный на части эмоциями. Слезы льются по щекам, и он этого даже не замечает, потому что внутри разверзается пропасть, поглощающая всё вокруг.
Он начинает ходить по комнате, размахивать руками, сбивая с полок предметы, не обращая внимания на шум и разрушения. Каждая его мысль вырывается наружу с болью и гневом: *«Почему ты ушёл? Почему я здесь, а не там? Это несправедливо!»* Иногда он будто обращается к нему, кричит в пустоту: *«Я не могу без тебя! Ты слышишь меня? Ответь!*
Его тело дрожит, он хватается за голову, тянет волосы, словно пытаясь вытащить эту боль наружу. Он падает на колени, обхватывает себя руками, раскачивается из стороны в сторону, издавая хриплые, сдавленные звуки — смесь рыданий и криков. Его дыхание становится сбивчивым, прерывистым, словно воздух больше не хочет поступать в лёгкие.
Каждое движение становится хаотичным. Он может ударить кулаками об стену, сбить что-то с полки, рухнуть на пол и снова вскочить, как будто пытается найти выход из этого безумия. Его глаза блуждают, стеклянные, полные отчаяния, будто он смотрит на что-то, чего другие не видят. Он кричит на пустое пространство, как на кого-то, кто предал его.
*«Я не хочу здесь быть! Это не моя жизнь! Заберите меня обратно!»* Эти слова он повторяет, как мантру, пока голос не сорвётся окончательно. В какой-то момент истерика достигает своего пика. Его силы иссякают, крики превращаются в тихие всхлипы, а движения — в слабые, неуверенные попытки удержаться на ногах.
Он опускается на пол, сжавшись в комок, и просто рыдает. Каждая слеза — это капля его внутренней боли, которая, кажется, никогда не закончится. Он уже не борется, не кричит, он просто лежит, обессиленный, утонувший в своей потере.
Тишина, которая наступает после истерики, ещё страшнее. Это не покой, а опустошение. Он лежит, глядя в одну точку, не чувствуя ничего, кроме глухой боли внутри. Снаружи всё выглядит спокойно, но внутри всё ещё бушует шторм, и он знает, что это ненадолго — скоро он снова начнёт терзать себя воспоминаниями и снова будет кричать в пустоту.
Успокаивающий укол от врача, которого в испоге позвал Джин и глубокий сон Чимина.
А Чонгук просто гладит его по волосам, всю ночь привычно проводя в его комнате, убирая за ним разбросанные вещи в комнате в момент истерики. Затем просто ложится рядом и просто мягко утыкается щекой в спину спящего Чимина, молчит и долго думает, думает как помочь и ужасно боится потерять его. Он обязательно поможет, не даст ему вновь уйти. Так и закрывает глаза, прижавшись к родной спине уже самого близкого для него человека...
Продолжение следует...