глава 34,солнечный яд.
Глава 34,солнечный яд.
Я проснулась не сразу, а будто через толщу мутного стекла, за которым всё происходило медленно, вязко и тускло. Голова гудела, веки тянулись вниз тяжёлыми свинцовыми крышками, и даже движение пальцев казалось лишним усилием. Сначала я не поняла, почему дыхание неровное и почему грудь будто сжата тугим обручем, а потом вспомнила — ночь. Долгая, глухая, пропитанная рыданиями, которые я глушила ладонями, уткнувшись лицом в колени, чтобы никто не услышал. Слёзы ещё вчера казались неиссякаемым ручьём, и всё же они иссякли только под утро, оставив после себя опухшие веки, солёные следы на щеках и тупую боль в висках.
Я лежала какое-то время, уставившись в потолок, где деревянные балки потемнели от лет и носили на себе пыльную паутину. Свет утреннего солнца просачивался через щели ставен узкими полосками, и в этих полосках медленно танцевали мельчайшие пылинки. Они кружились и искрились, как крошечные золотые звёзды, но меня это не радовало. Внутри было пусто. Не чёрная пропасть — нет, хуже. Безразличие.
Я села, ощутив, как подгибаются ноги от слабости, и машинально поправила сбившуюся косу. Волосы, спутанные и сухие, цеплялись за пальцы, и каждое движение отдавалось мелкой болью в коже головы. В зеркале, стоявшем на комоде, отражалась девочка с красными глазами, кругами под ними и бледным лицом, где кожа будто потеряла живость. Я даже не сразу узнала себя.
Дверь тихо скрипнула, и в комнату заглянула Энн. Её кудри растрепались, на лице всё ещё держалась улыбка — та самая, которую она всегда надевала по утрам, словно щит против любого горя.
— Энли?.. — осторожно позвала она. — Ты где была ночью? Я заходила к тебе — тебя не было...
Я опустила взгляд. Слова кололи уши, будто мелкие иголки, но отвечать не хотелось. Тело будто сопротивлялось каждому звуку.
— Энли, — не отставала она, делая шаг ближе. — Ты плакала? У тебя глаза... красные...
Я подняла ладонь и провела по лицу, словно могла стереть эту выданную мной правду. Горечь подступила к горлу, но я стиснула зубы.
— Выпила слишком много воды на ночь, — произнесла я ровно, почти без интонации. Голос прозвучал чужим, хрипловатым. — Вот и всё.
Энн нахмурилась, сжав руки перед собой. Она явно хотела спросить ещё, но я отвернулась, делая вид, что собираюсь заправлять одеяло. Этот жест оказался спасением: он отгородил меня от её взгляда.
— Ну ладно, — сдалась сестра, хотя в голосе слышалось сомнение. — Но если что-то не так... ты ведь скажешь, да?
Я кивнула — пустой, безжизненный кивок.
Когда Энн ушла, оставив за собой лёгкий запах мыла и утренней свежести, я долго сидела на краю кровати. В ушах звенела тишина. Даже птицы за окном будто пели как-то дальше, чем обычно, словно я отделилась от мира невидимой стеной.
Школа казалась пыткой. Идти туда, где он — где его глаза, его голос, его случайные улыбки и слова... я не могла. Даже мысль об этом причиняла тошнотворную слабость. Я знала: стоит встретиться взглядом, и сердце снова дрогнет, снова предаст меня, снова разорвётся о камни ревности.
Поэтому я осталась.
В доме было тихо: Марилла возилась на кухне, гремела посудой, Мэтью тихо топтался у крыльца, и эта обыденность только усиливала мою внутреннюю ненормальность. Я взяла лист бумаги и перо. Не потому что знала, что писать. А потому что руки просили выхода.
Чернила ложились неровно — то слишком жирно, то прерываясь, оставляя царапающие белые полосы. Но строки рождались сами собой.
«Без его я не я. Без него меня нет. Без тебя меня нет. Душа говорит, что это бред. Это — солнечный яд, разлитый в золотые лучи. Душа всё же говорит: выкинь его из головы и из памяти. А я не могу».
Я писала и чувствовала, как внутри что-то сжимается, выворачивается. Буквы дрожали, как дрожали мои пальцы. Чернила расплывались от случайной слезы, упавшей на бумагу, но я не стирала её. Пусть будет. Пусть это письмо знает всю правду.
Я не писала «кому». Я даже не думала, что когда-то отдам этот лист. Это было письмо самой себе. Письмо о том, что я не могу загнать глубже. О том, что я разрываюсь между приказами разума и криком сердца.
Время текло медленно. Тиканье часов на стене било по ушам, как удары молотка. Я сидела, согнувшись над листом, и писала дальше — то рвано, то медленно, останавливаясь, чтобы вдохнуть, чтобы унять дрожь.
Каждая строчка была признанием, которое я боялась произнести вслух.
Вечер был густой, тёмный и вязкий, как мед, только вместо сладости в нём ощущалась сырость и холод. Тени деревьев, вытянувшись вдоль дороги, казались длинными чёрными руками, что хотели схватить меня за платье и притянуть обратно, но я всё равно шла. Шла, хотя не знала куда, не знала зачем. Может, просто хотелось вырваться из четырёх стен, где каждая трещина в потолке знала о моих слезах. Может, хотелось спрятаться от Энн и её бесконечных вопросов. А может, мне нужно было хоть какое-то ухо, в которое можно бросить несколько слов, пока они не распухли и не разорвали меня изнутри.
Ступни скользили по влажной траве, она липла к подолу, оставляя пятна тёмные, будто грязь сама карабкалась ко мне. В груди всё ещё саднило — от рыданий, которые я так долго давила в себе. Слёзы высохли, но глаза оставались горячими и отёкшими, будто огонь внутри продолжал гореть.
Я знала, где его найти. Джерри почти всегда был там — в сарае, где пахло сеном, железом и тёплым парным молоком. Это было его королевство: царство гвоздей, верёвок и деревянных балок. И правда, как только я открыла тяжёлую дверь, скрипнувшую словно нарочно слишком громко, увидела его. Он сидел на перевёрнутом ящике, с куском хлеба в руке. Пахло дымом, и от лампы, что висела на крюке, падал тёплый свет, делавший его лицо резче.
— О, мадемуазель, — поднял он голову, прищурившись и скривив губы в знакомую ухмылку. — Опять пришли проверить, жив ли я? Или, может, хотели убедиться, что я не сбежал?
Я фыркнула, прикрывая тем самым собственную растерянность.
— Сбежал бы ты — и мир стал бы только лучше.
Он откусил хлеб, прожевал медленно, будто специально, и только потом ответил:
— Тогда вам было бы не с кем ругаться. А без этого вы же не проживёте и дня.
Я закатила глаза, но села на землю у стены. Холод от досок пробежал сквозь платье и кожу, но я не двинулась. Пусть. Холод иногда лучше, чем мысли.
— Ты слишком много о себе думаешь, — бросила я, обхватывая колени руками.
— А ты слишком много думаешь вообще, — отрезал он.
Я посмотрела на него исподлобья. Он вернулся к хлебу, будто разговор для него — не больше чем жужжание мухи. Но в этом и было что-то успокаивающее: рядом с ним не требовалось ни притворяться, ни оправдываться. Он не задавал бесконечных вопросов, не тянул за рукав с «скажи», «объясни», «почему».
Минуты тянулись вязко. Где-то за стеной стрекотал сверчок, корова переступала копытами, изредка громко сопя. Я слушала эти звуки и будто проваливалась в них, отгораживаясь от всего остального.
Джерри неожиданно заговорил снова:
— У тебя лицо... как у той, кто плакал всю ночь.
Я резко повернулась к нему, готовая огрызнуться. Но он только пожал плечами и спокойно откусил ещё кусок хлеба, словно сказал не упрёк, а простое наблюдение, как «идёт дождь» или «лампа коптит».
— И что с того? — всё же прошипела я.
— Ничего. Просто сказал.
И снова тишина. Только моё сердце билось слишком громко, казалось, он должен был слышать его отсюда.
Потом он откинулся спиной на балку, закинул руки за голову и, глядя куда-то в темноту, произнёс уже тише:
— Ты... никогда нормально не смеёшься. Я заметил. Всё время будто держишь себя в кулаке. Может, стоило бы хоть раз отпустить.
Я молчала. Даже дышать перестала на мгновение. Его слова были не лаской, не утешением — и именно поэтому задели. Просто сухая констатация факта. Но она кольнула куда-то так глубоко, что я не смогла ответить.
Он не ждал ответа. Взял нож, начал строгать дерево — щепки с тихим треском падали к его ногам. Будто разговор исчерпан, будто для него это было мимоходом, так же обыденно, как хлеб доесть.
А я сидела и думала: может, именно это и было нужной поддержкой? Не сладкие слова, не объятия, а вот такое — простое, прямое, грубоватое, но настоящее.
Когда я поднялась уходить, он даже не посмотрел. Только махнул рукой, словно отгоняя муху.
— Идите уже, мадемуазель. А то ещё решат, что я вас украл.
Я фыркнула, но в груди уже было чуть теплее, чем тогда, когда я пришла. И, возвращаясь обратно через ночной холод, я ловила себя на мысли: может, я правда никогда не смеялась по-настоящему.
Я уже почти дошла до крыльца. Рука почти коснулась двери, когда что-то внутри меня дёрнуло за тонкую невидимую ниточку. Шаг застыл. Я замерла, словно чучело, а потом медленно подняла голову вверх.
Небо.
Оно было тёмное, густое, как чернила, но не пугающее. В нём горели звёзды, редкие и хрупкие, как искры на угольках. Они будто смотрели на меня, манили куда-то, туда, где нет ни домов, ни правил, ни страхов. Я смотрела и смотрела, пока сердце не зашумело в ушах, а в груди не стало так тесно, что пришлось резко выдохнуть.
И вдруг я сорвалась с места.
Я побежала, так, как будто за мной гналась сама тьма. Тропинка уходила вперёд, ноги скользили по земле, цеплялись за корни, но не останавливались. Слева и справа вставали деревья, высокие, чёрные, плотные, будто стражи, застывшие в вечном карауле. Лес был тёмным, но не враждебным. Он шептал, скрипел, шумел где-то над головой — и этот шум будто подталкивал меня дальше.
И я засмеялась.
Не осторожно, не тихо, не как раньше, когда пыталась казаться нормальной. А громко. Чисто. Смех рвался из горла, отдавался в груди, тряс плечи. Я смеялась так звонко, что эхо прыгало по деревьям и возвращалось ко мне, будто я не одна, а сотня девчонок, бегущих по ночной тропинке. Я смеялась над своей же глупостью — над тем, что едва не шагнула в дом, где ждёт тишина и вопросы. Смеялась над собой, зажатой, колючей, упрямой.
И от этого смеха становилось легко. Так легко, что казалось — ноги мои вот-вот оторвутся от земли.
Я бежала без цели. Лишь ветер свистел в ушах, щекотал волосы. В лицо бил холодный воздух, и от него щёки горели, а глаза слезились. Я не знала, куда бегу, да и не хотела знать. Пусть ноги решают сами.
И они довели меня к краю.
Я резко остановилась, так, что дыхание сбилось и вырвалось наружу громким хриплым вздохом. Передо мной вздымалась каменная стена — огромная, серая, неподвижная. За ней открывался обрыв, и где-то внизу бушевала река. Она ревела, перекатывалась, пенилась, будто смеялась вместе со мной — громче, сильнее, бесконечно.
Я стояла на самом краю. Ветер трепал мои волосы, холод пробирался сквозь платье, а сердце билось так, что хотелось смеяться ещё громче.
И я рассмеялась.
Опять.
Смех вырвался звонко, чисто, без остатка. Он был похож на песню, на крик, на вызов — и одновременно на облегчение. Я смеялась, пока глаза не наполнились слезами. Но это были не те слёзы, что душили меня раньше. Это были светлые, лёгкие слёзы, от которых становилось теплее.
Я выдохнула свежий ночной воздух. Он был холодным, резким, почти колючим, но именно он возвращал мне жизнь. Лёгкие наполнились им до краёв, и я вдруг поняла: сейчас, в эту секунду, я действительно свободна.
И мне — хорошо.
По-настоящему.