30 дней до самоубийства

Он проснулся слишком рано, словно тело само знало: сегодня что-то будет. Нечто тихое, но важное, такое, которое можно почувствовать заранее, как еле заметный толчок под кожей. Он долго лежал, глядя в потолок, чувствуя странное, новое, непривычное напряжение. И это было не беспокойство — это было ожидание.

Её.

Он уже не удивлялся тому, что мысли с утра ползут к ней без разрешения. Просто принимал это как новую часть себя, как будто она была всегда, просто раньше спала.

Он вышел на улицу немного раньше, чем нужно. Не «вдруг она уже там», нет. Просто... он не хотел сидеть дома. Там было слишком пусто. Здесь — воздух, улица, светло-серый рассвет, и где-то в этом мире существовала она. И знание этого делало утро терпимее.

Когда он дошёл до места, её ещё не было, но это не расстроило его. Он сел на край длинной бетонной клумбы, вытянул ноги и стал слушать звук машин, далёкий, еле слышный. Он не любил шумы города, но сегодня этот гул казался мягче. Может, всё дело было в том, что он больше не один в своём внутреннем мире.

Она пришла тихо, как всегда. Он только почувствовал лёгкое движение рядом, а потом услышал:

— Привет.

И это одно слово — простое, обычное — прозвучало так, будто он ждал его целую жизнь.

Он повернул голову, и увидел её — чуть растрёпанную, со смягчёнными утренними чертами, с тёплыми глазами, в которых всегда было что-то настолько человеческое, что ему становилось трудно дышать.

— Привет, — ответил он, и между ними сразу воцарилась та самая тишина, которая бывает только у тех, кому рядом хорошо.

Она села рядом, впритык, ближе чем обычно — так, что её плечо коснулось его плеча. Она не отодвинулась. И он не отодвинулся.

— Я вчера весь вечер думала, — сказала она тихо. — О том, что мы с тобой... как будто говорим иначе, чем с другими.

Он почувствовал, как глухо ухнуло внутри.

— Как «иначе»?

Она поджала губы, будто подбирая слова.

— Честнее. Глубже. Просто... — она покачала головой. — Я рядом с тобой не чувствую себя странной. Или тяжёлой. Или лишней. Ты слушаешь так, будто мои слова не портят воздух.

Он сглотнул. Её искренность была как удар по его собственным, давно закрытым ранам.

— Они не портят, — выдохнул он. — Совсем.

Она повернулась к нему, и в её взгляде было что-то беззащитное.

— А ты? Ты со мной чувствуешь себя... нормально?

Он хотел сказать «да». Просто «да». Но это было слишком маленькое слово для того, что творилось внутри.

Он посмотрел на их плечи, которые всё ещё касались друг друга, и сказал:

— Я с тобой... живой.

Она замерла. Дыхание сорвалось. И он понял, что сказал слишком много — но он не мог забрать это назад. И не хотел.

— Это... — она осеклась, выдохнула. — Ты правда так чувствуешь?

Он пожал плечами, но в голосе всё равно была честность:

— Да. С тобой не хочется исчезнуть.

Она опустила взгляд на их соприкасающиеся руки и, набравшись смелости, медленно, почти незаметно, сдвинула пальцы — так, чтобы её мизинец коснулся его. Он почувствовал этот контакт через всё тело — не резко, не электричеством, а как слишком тёплую волну, которая идёт от кожи прямо в грудь.

Он не убрал руку. Наоборот, едва шевельнул пальцами, позволяя этому маленькому касанию стать чуть более явным.

Она улыбнулась. Он услышал эту улыбку, даже не видя.

Потом они долго ходили по городу, без маршрута. Она говорила о вещах, о которых обычно молчала: о своём страхе быть незамеченной, о том, как тяжело порой даются люди, о том, что одиночество может быть громче любого крика. Он слушал, и с каждой её фразой чувствовал, как между ними тянется тонкая нить — не романтическая, не дружеская, а какая-то другая, более глубокая, более настоящая.

Когда они пересекали мост, она остановилась. Ветер трепал её волосы, щёки порозовели, и она выглядела такой живой, что ему хотелось удержать этот момент руками.

— Можно? — спросила она вдруг.

Он удивился.

— Что — можно?

— Вот так, — она сделала шаг ближе, и её руки легли ему на грудь. Лёгко, почти не касаясь. — Просто... проверить.

Он не понимал, что именно она хочет проверить, но накрыл её руки своими. Тепло от её ладоней всколыхнуло что-то древнее внутри — давно забытое желание быть нужным кому-то, кому он сам готов довериться.

Она посмотрела ему в глаза.

— Ты настоящий, — сказала тихо.

Он хрипло рассмеялся.

— В смысле?

— Мне иногда кажется, что хорошие люди — это придумка, — она улыбнулась чуть виновато. — Но ты... Ты другой.

Он хотел сказать, что он вовсе не хороший. Что внутри у него темнее, чем она думает. Но слова застряли.

Потому что она прижалась к нему лбом. Не к плечу, не к груди — а прямо к нему. В самый центр его дыхания. Её волосы упали ему на щёку. Её руки чуть сжали его футболку. И в этот момент он понял: если он сейчас вдохнёт глубоко, он может потерять контроль.

Но он вдохнул. Очень тихо.

Она стояла так долго, будто подбирала в нём тепло, которое ей было нужно.

— Спасибо, — прошептала она.

— За что?

— За то, что рядом.

Он не думал, просто аккуратно провёл пальцами по её спине — легчайшее движение, почти касание воздуха. Но она выгнула плечи, будто это прикосновение оказалось слишком нежным.

Они вернулись позже, чем планировали. Она задержалась у его подъезда, остановилась, не решаясь уйти. Он видел — ей нужно было что-то ещё. Может быть, слово. Может быть — жест. Он не знал.

Но когда она подняла руку и коснулась его щеки кончиками пальцев — быстро, осторожно — он чуть не закрыл глаза от этого прикосновения. Оно было слишком личным.

— До завтра? — спросила она так тихо, будто боялась, что он исчезнет, если услышит её слишком громко.

— До завтра, — сказал он, и в груди что-то сжалось.

Она ушла. Он стоял, пока её шаги не пропали вдалеке.

Вернувшись домой, он долго сидел в темноте, чувствуя, как её тепло всё ещё осталось на его щеке, на груди, на пальцах. С ним такое не случалось никогда. Не так, не в такой глубине.

Он мог бы назвать этот день обычным.

Но он знал: это ложь.

Она стала частью его дыхания.

«День второй. Я сегодня понял, что третий день я вообще не описал. Просто забыл, потому что был слишком внутри него. Слишком в ней. Она как-то незаметно заняла место, которое раньше всегда было пустым.
Сегодня... она касалась меня так, будто проверяла, правда ли я существую. А я касался её так, будто боялся, что исчезнет. И это страшно, и светло, и непонятно. Я стал думать о ней чаще, чем о Плане. И это пугает. Потому что я не знаю, куда это ведёт.
Но когда она прижалась ко мне лбом — я впервые за долгое время почувствовал, что жить можно не по инерции, а по желанию. Что я могу быть нужным. И что я хочу быть нужным ей.
Не знаю, правильно ли это. Но сегодня это было настоящим.
Остался 1.»

Так Руслан и уснул. Без камня на душе, без мыслей что он хочет умереть. Он хотел жить. Ради Веры, ради того что она его любит.

Осталось 1.