30 дней до самоубийства

Он просыпается будто из слишком глубокого сна — не потому что выспался, а потому что организм сам отключил его на несколько часов, как перегоревший предохранитель. Комната в полумраке, тянет холодом от окна, но сердце почему-то бьётся быстрее, чем должно. Как будто он снова во сне и кто-то зовёт его по имени. Он не сразу понимает: это не сон. Это ожидание. Абсурдное, необъяснимое, неправильное.

Седьмой день. Всего семь. Ему бы радоваться — финал близко. А почему-то внутри глухо, тянуще болит, будто время стало чем-то, что он теряет, а не выигрывает.

Он долго лежит, слушает, как дом медленно просыпается — этажом выше хлопают дверцы шкафа, сосед снизу кашляет, за стеной кто-то включает чайник. И среди всех этих шумов есть одно пустое место. Один звук, которого нет.

Её голоса.

Смешно. Вчера он слышал его всего минут двадцать. А сегодня тишина будто от неё тянется к нему ниткой, которую он не может оборвать.

Он встаёт только потому, что уже невозможно лежать. С каждой минутой его накрывает всё сильнее — та тревога, которая раньше была обычным состоянием, а теперь кажется чем-то новым, почти физическим.

Одевается механически. Заваривает чай. Садится у окна, смотрит на её дом. Он не ждёт, что она появится — это было бы странно. Но взгляд всё равно туда тянется сам, как будто между их окнами появилась какая-то притяжённость, болезненная, но теплеющая.

Кажется, что день будет таким же пустым, как первый. Но уже ближе к полудню он слышит стук. Тихий, осторожный, будто кто-то боится быть лишним. Сердце дёргается странно, резко, почти больно. И он ещё секунду стоит в коридоре и глубоко дышит — как будто может спрятать то, что в нём происходит.

Он открывает дверь — и она стоит там.

Вера.

В руках у неё пакет с чем-то мягким, скорее всего шарф или плед. Она выглядит смущённо, но не испуганно. На щеках легкий румянец, на губах — нерешительная улыбка, такая живая, что ему хотелось бы закрыть глаза. Она смотрит прямо на него — спокойно, мягко, будто её собственное смущение не мешает ей быть здесь.

— Привет, — шепчет она. — Ты... вроде вчера кашлял.

Он моргает. Он не помнил. Или не хотел помнить, что она услышала.

— Немного, — отвечает он. — Пройдёт.

— Можно я зайду? — она спрашивает тихо, но в голосе — неуверенность, а просьба. И что-то ещё. Желание быть ближе.

Он отходит в сторону. Глупо было бы не пустить.

Когда она переступает порог, он чувствует запах её шампуня, лёгкий, травяной, и что-то внутри него смещается. Он слишком близко. Она слишком близко. Он должен отойти, но ноги не слушаются.

Вера проходит в комнату, оглядывается. Смотрит не как человек, который пришёл в чужое пространство, а как человек, которому важен его мир. Она замечает раскрытый блокнот на столе, но тактично не смотрит в него. Присаживается на край дивана, аккуратно, будто боится смять воздух.

— Я... принесла тебе плед, — говорит она и вытаскивает из пакета мягкую серую ткань. — Он тёплый. Дома холодно сейчас.

— Зачем? — спрашивает он слишком быстро. И этот вопрос звучит не грубо — скорее растерянно.

— Потому что ты один, — отвечает она просто.

Эти слова проходят через него, будто кто-то провёл по коже холодом.

Она протягивает ему плед. И их пальцы почти соприкасаются. Он пытается отдёрнуть руку, но она, будто этого не замечая, лёгко касается его запястья.

Пальцами.

Тёплыми.

Мягкими.

Он застывает.

Она тоже замирает — на секунду, будто чувствует, что коснулась не просто кожи, а чего-то гораздо глубже.

— У тебя ледяные руки, — шепчет она.

Он хочет ответить что-то вроде «всё нормально», «так всегда», «неважно». Но в горле пересохло. И когда он пытается отвести взгляд, она вдруг мягко, почти несмело, ладонью накрывает его пальцы.

— Можно? — спрашивает она чуть слышно.

Он не понимает, что она хочет — согреть, успокоить, почувствовать. Но он кивает. Потому что не может не кивнуть.

Она удерживает его руку между своими ладонями — лёгко, будто боится причинить боль. Он ощущает каждое движение её пальцев, тепло кожи, и это ошеломляет. Такие простые касания, а внутри — будто кто-то распахнул окно после долгой зимы.

Они сидят так несколько минут. Молчание спокойное, не давящее. Она медленно отпускает его руку, но не отходит — наоборот, чуть приближается.

— Ты давно был... вот так рядом с кем-то? — спрашивает она.

Он тихо выдыхает. Ему хочется соврать. Сказать, что всё нормально. Что люди вокруг были, что он не чувствовал пустоты. Он пытается подобрать слова, но они не складываются.

— Нет, — наконец произносит он. — Очень давно.

Она слушает, не перебивая. В её взгляде — не жалость, а мягкость. Та, от которой хочется закрыться, но не получается.

— Я тоже, — признаётся она. И это признание словно меняет что-то между ними.

Слова растворяются, остаётся только близость. Тишина будто тягучая, из неё невозможно выйти. И он вдруг ловит себя на мысли, что хочет к ней тянуться. Не телом — душой. Этого он боится сильнее всего.

Она замечает его состояние — чувствует, хотя он ничего не сказал. И медленно пододвигается ближе. Настолько, что их колени почти соприкасаются.

— Руслан... — произносит она тихо, будто боится спугнуть. — Можно я кое-что сделаю?

Он смотрит на неё. В глазах — тревога, смешанная с чем-то новым, опасным, но тёплым. Он не может говорить, только кивает.

Она тянет руку и осторожно касается его лица. Сначала щёки — тёплая ладонь, нежное движение. Он почти вздрагивает. Так его не трогали. Никогда. Или давно, что кажется — никогда.

Её большой палец мягко проводит по его скуле.

— Ты холодный, — шепчет она.

Он сглатывает. Не может отвести взгляд. Она ближе, чем можно было представить. Ближе, чем ему позволено. Он не должен позволять, но не может остановить.

Её пальцы медленно сдвигаются выше, к виску, к линии волос. Она смотрит ему в глаза — долго, глубоко, будто пытается прочитать то, что он скрывает. Он знает, что она видит слишком много. И всё равно не двигается.

Она наклоняется.

Так медленно, что он успевает ощутить каждую секунду. Он успевает испугаться, захотеть отойти, захотеть остаться. Он успевает выдохнуть, но не вдохнуть. Он успевает понять: если сейчас отодвинется, она уйдёт. Если останется — всё изменится.

Она приближается. Он чувствует её дыхание на своей губе. Тёплое. Чуть дрожащее.

И он закрывает глаза.

Её губы касаются его едва-едва. Легче, чем дыхание. Но этого достаточно, чтобы у него перехватило грудь. Это не страсть. Не порыв. Это что-то гораздо глубже. Осторожно, медленно, будто она боится сделать ему больно. Будто спрашивает: можно ли. Он отвечает, не произнося ни слова. Просто не отстраняется.

Она целует его чуть увереннее — мягко, тёпло, с какой-то невероятной нежностью. Её ладонь остаётся на его щеке, пальцы дрожат чуть-чуть. Он ощущает всё. Каждый миллиметр этого момента. Каждую секунду.

И вдруг — всё кончается.

Она отстраняется на пару сантиметров. Не дальше. И смотрит на него так, будто открыла в нём что-то, что не должна была увидеть.

— Прости, — шепчет она. — Я... Просто не могла иначе.

Он смотрит на неё. Долго. И понимает — не может сказать ни одного слова. Ничего. Он весь — в коме из чувств, которых не должен чувствовать. Он не должен был позволять себе это. Он обещал себе. У него есть План. Есть конец. Есть дата.

Но сейчас внутри будто кто-то разжёг огонь.

Она слегка прикусывает губу. Выглядит смущённой. Немного испуганной. Но не отступающей.

— Руслан... я не знаю, что с нами происходит. Но я не хочу делать вид, что ничего нет.

Он выдыхает. Медленно. Задерживает дыхание. Снова выдыхает.

Она смотрит прямо в него. В её глазах — не просьба, а вера. Та, которую он давно потерял. Та, которую он не может принять.

— Ты... — он пытается сказать. Слова ломаются. — Ты мне... опасна.

Она не отводит взгляд.

— Я знаю, — отвечает она. — И всё равно я здесь.

Он закрывает лицо рукой. Смеётся — нерешительно, беззвучно, будто не понимает, кто над ним шутит. Мир, она, он сам — всё, что угодно.

Она нежно убирает его руку от лица. Пальцы переплетаются на секунду — он не успевает отдёрнуть. Она гладит его ладонь большим пальцем — медленно, успокаивающе.

— Ты живой, — шепчет она.

Он смотрит на неё, не мигая.

— Это... плохо, — выдавливает он.

Она чуть улыбается. Грустно, но тепло.

— Это хорошо.

Он хочет ответить, но не может. Внутри — буря. Он чувствует, как нарастает страх. Медленный, липкий, удушающий. Не страх смерти — он привык. Это страх жизни. Страх того, что она только что дала ему надежду, а он не знает, что с ней делать.

Она снова касается его лица.

И он снова не может отойти.

Слова исчезают. Остаётся только дыхание. Она тихо прижимается лбом к его лбу. И он закрывает глаза, потому что иначе это слишком. Слишком близко. Слишком правильно. Слишком поздно.

— Руслан, — шепчет она. — Ты не обязан мне ничего. Я просто... хочу быть рядом.

Он хочет сказать, что не может. Что скоро всё закончится. Что не должен впускать её в свой список потерь. Но слова не выходят.

Он только шепчет:

— Я боюсь.

Она чуть сжимает его пальцы.

— Я тоже.

Он не знает, сколько они так сидят. Минуту. Пять. Вечность. Потом она медленно, очень мягко отодвигается, но остаётся рядом. Не уходит. Просто сидит. Их руки всё ещё соприкасаются. Он чувствует тепло — и от этого немного легче. И намного страшнее.

Когда она наконец собирается уходить, она задерживается у двери. Смотрит на него долго. Будто хочет что-то сказать, но не находит слов.

— Руслан... — говорит она тихо. — Если что-то нужно... позови меня.

Он кивает. Не потому, что сделает это. А потому, что иначе не сможет дышать.

Она уходит. Дверь мягко закрывается. И тишина обрушивается на него, но уже другая — наполненная, живая. Та, в которой он не один.

Он долго стоит в коридоре. Потом медленно возвращается в комнату, садится за стол, открывает блокнот.

И пишет.

«День седьмой. Она пришла. Я не ждал. Или ждал — слишком сильно, чтобы признаться себе. Она сидела рядом. Трогала мою руку. Моё лицо. И я не отстранился. Я должен был. Я хотел. Но не смог. Когда она меня поцеловала — это было... как будто меня ударило током. Но не больно. А так, что всё, что я считал мёртвым, вдруг дрогнуло. Внутри что-то проснулось. И я не знаю, что хуже — то, что она дала мне тепло, или то, что теперь я знаю, как оно чувствуется.
Мне страшно. Страшнее, чем когда-либо. Я не готов к жизни. Я не хочу привязывать её к себе. Я не хочу, чтобы она потом...
Нет. Не могу писать дальше.
Она сказала, что я живой. И это стало самой страшной фразой дня.
Но я всё ещё здесь.
Она всё ещё рядом.
И это меня ломает.
Осталось 6.»

И вновь повторилось то же самое, Руслан встал из-за стола, выключил настольную лампу, и теперь с мыслями о ней уснул впервые за месяц счастливый и влюбленный как 8-ми классник.

Осталось 6.