Три дня.
В районе стоял глухой мороз. Воздух звенел от холода, как будто город сам затаил дыхание.
Алина шла по улице, кутаясь в шарф, и чувствовала, что за ней снова следят. Не громко, не явно — просто это особое чувство: когда где-то позади есть шаг, совпадающий с твоим, дыхание, которое старается быть тише твоего.
Она знала — это Зима.
Он делал вид, что просто оказался рядом: курил возле остановки, разговаривал с кем-то у ДК, появлялся на той же лестнице, где она ждала автобус.
Но его взгляд... этот взгляд прожигал всё.
Спокойный, сосредоточенный, будто ничего не пропускает.
И чем больше она избегала встреч, тем чаще он появлялся.
⸻
В подвале-кочалке воздух стоял тяжёлый.
Пахло металлом, пылью и потом — этот запах всегда был частью Универсама.
Вова крутил гантель, не поднимая головы, Марат что-то чинил в углу, Турбо молчал, а Зима сидел, глядя на меня из-под бровей.
— Опять опоздала, — бросил Вова.
— Да ладно тебе, — буркнула я. — Уроки были.
— Уроки, — хмыкнул Турбо, не поднимая головы.
А Зима даже не усмехнулся — только чуть склонил голову, следя, как я ставлю рюкзак у стены.
Я чувствовала, как под этим взглядом все мои движения становятся медленнее. Он будто видел не тело, а то, что внутри.
Я поймала себя на мысли, что боюсь взглянуть ему в глаза — не потому, что страшно, а потому, что от этого что-то сжимается под рёбрами.
⸻
Позже, когда все разошлись, Зима задержался.
Он стоял у выхода, курил, глядя в темноту подвала.
Я поднялась по лестнице, но услышала его голос:
— Ты врёшь мне.
Я остановилась.
— С чего ты взял? — тихо.
— С того, что ты плохо врёшь.
Он подошёл ближе, шаг за шагом, пока между нами не осталось ничего, кроме тишины.
— Я знаю, ты куда-то бегала.
— Не твоё дело.
— Пока не моё, — сказал он. — Но если это касается Универсама — станет моим.
Я отступила, прижалась плечом к стене.
— Зима, хватит.
— Я просто хочу знать, кто тебе пишет по ночам.
Я не ожидала, что он скажет это. Сердце стукнуло больно.
Он знал. Он видел.
И теперь не отпустит.
— Никто, — выдохнула я. — Просто... друг.
Он наклонил голову чуть вбок.
— Друг, который оставляет синяки на лице у Турбо?
Я резко обернулась.
— Ты... следил?
— Я видел. И теперь не отстану, пока не узнаю всё.
Он говорил тихо, почти ласково, но в этой тишине чувствовалось нечто тяжёлое, собственническое.
Его пальцы едва коснулись стены рядом с мои плечом — не касаясь меня, но так близко, что воздух дрогнул.
Я почувствовала, как дыхание сбивается, как будто кто-то сжимает мне горло не силой, а присутствием.
И от этого стало страшно и странно тепло одновременно.
— Ты меня пугаешь, — прошептала я.
Он посмотрел прямо в глаза.
— А может, не пугаю, а заставляю говорить правду?
⸻
В тот вечер я пришла домой поздно.
Марат ждал меня на кухне — руки скрещены, взгляд напряжённый.
— Где ты была? — спросил он, даже не повышая голоса.
— На репетиции, — автоматически.
— Репетиции? В десять вечера?
Я не ответила.
Он вздохнул, прошёлся по кухне.
— Алина... я не Вова, — сказал он мягче. — Я не буду тебе приказывать. Но я прошу — не делай глупостей.
— Я не делаю.
— Тогда почему у тебя глаза, как будто ты только что от кого-то бежала?
Я подняла взгляд — и впервые за долгое время Марат не выглядел добрым. Он был серьёзен, сосредоточен, будто чувствовал то, чего я не могла сказать.
— Просто поверь мне, — выдохнула я.
Он молчал секунду, потом кивнул:
— Я тебе верю. Но если Вова узнает, что ты опять влипла — он сожрёт всех. И меня, и тебя, и этих твоих пацанов.
⸻
В ту ночь мне не спалось.
За окном — снег, за стеной — тишина.
Я вспомнила взгляд Зимы, руки Турбо, голос Вовы. Всё смешалось в одно: страх, вина и то, что было сильнее — то, чего я не хотела признавать.
Я подошла к окну и увидела во дворе силуэт.
Высокий, в чёрной куртке. Стоял под фонарём, курил.
Даже издалека я знала — Зима.
Он не шевелился, не смотрел прямо, но я чувствовала: он здесь из-за меня.
Он не верил моим словам.
И не уйдёт, пока не узнает правду.
Зима всегда был тихим.
Не кричал, не выяснял, просто... замолкал.
И теперь это молчание стало громче любого скандала.
Он перестал шутить, перестал заглядывать в подвал просто так, перестал смотреть на Алину — но присутствовал везде.
На каждой улице, на каждом перекрёстке.
Как будто весь район стал его глазами.
Она замечала это.
Когда шла по тротуару — видела отражение его силуэта в витрине.
Когда стояла на остановке — ощущала, как чьи-то глаза будто прижимают к земле.
Он знал, что она с Турбо что-то скрывает.
И эта ревность в нём зрела тихо, как лёд, который треснет в самый неподходящий момент.
Турбо, наоборот, стал слишком активным.
Он был вечно где-то.
Его взгляд стал острым, как будто он постоянно кого-то выискивал.
Когда Алина пыталась спросить, что он делает, он отмахивался:
— Ничего, делами занимаюсь.
— Какими?
— Не твоими, малышка.
Он говорил это с полуулыбкой, но в этой улыбке было что-то слишком взрослое, уставшее.
Она чувствовала — он ищет Сашу. Не для того, чтобы разобраться силой, а потому что не может отпустить мысль, что кто-то угрожает ей.
Он держал всё в себе, как и она. И от этого между ними росло что-то похожее на молчаливую связь — ни слов, ни признаний, только взгляды и понимание.
Вова всё замечал, хоть и не говорил.
Он становился холоднее, строже.
В подвале — тишина.
Марат пытался разрядить обстановку, но и у него внутри было тревожно.
Однажды вечером, когда все уже разошлись, Марат заглянул к Алине.
Она сидела на подоконнике, глядя в снег.
Он сел напротив, не говоря ни слова.
— Скажи мне, — наконец сказал он. — Что происходит?
— Ничего.
— Алина. Я же вижу. Ты не спишь, ты нервничаешь. Я не маленький.
Я молчала.
В груди всё переворачивалось: сказать — значит втянуть его. Молчать — значит предать доверие.
Я выбрала второе.
Марат встал, прошёлся по комнате и вдруг сказал тихо, почти с сожалением:
— Прости, но я не могу иначе.
Он вышел, щёлкнул замком.
— Марат! — крикнула я, вскочив. — Ты что делаешь?!
— Отдохни. Потом поговорим.
Снаружи послышались его шаги, уходящие по коридору.
Я сжала кулаки.стало душно.
Всё это — забота, запреты, стены — вдруг стало невыносимым.
Прошёл час.
За окном — снег и ночь.
В доме — тишина.
Я стояла у окна и смотрела вниз: на улицу, на свет фонаря, на следы, что терялись во дворе.
Я знала: если не выйду сейчас — то не выйду никогда.
Я тихо открыла окно, спустилась по трубе, как делала уже не раз.
Воздух ударил холодом, но внутри было горячо.
Я шла по улице — пустой, звенящей, безлюдной.
Каждый шаг отдавался эхом.
Город будто наблюдал.
На углу, у старого киоска, стоял Зима.
Курил, опершись о стену.
Он не удивился, когда увидел её.
— Куда собралась? — спокойно.
— Гуляю, — ответила я, не поднимая глаз.
— Ночью? Одна?
Он сделал шаг.
Снег хрустнул под ботинком.
— Опять врёшь, — сказал он тихо. — Я это чувствую.
Я не выдержала — резко обернулась:
— А тебе-то что?! Что тебе от меня надо, Зима?
Он смотрел прямо, не мигая.
— Понять, с кем ты теперь. С нами... или с ним.
Я замерла.
— С кем — с ним?
— Не прикидывайся. С Турбо.
Сердце ёкнуло.
Слова ударили, будто он назвал её вслух.
Зима подошёл ближе — не угрожающе, просто так близко, что я чувствовала запах его куртки, его дыхание.
— Я вижу, как ты на него смотришь, — тихо. — И как он на тебя.
— И что?
— И то, что такие вещи плохо заканчиваются.
Он замолчал.
Потом добавил, почти шёпотом:
— Я не могу смотреть, как ты идёшь туда, где тебя могут сломать.
Мое дыхание сбилось.
— Я сама решу, куда идти, — сказала я.
Зима медленно выдохнул, бросил окурок в снег и, не оборачиваясь, сказал:
— Вот именно поэтому я за тобой и слежу.
Он ушёл в темноту, растворяясь в метели.
Я стояла одна, чувствуя, что город вокруг стал вдруг огромным и пугающим.
Я дошла до парка — туда, где когда-то гуляли с Айгуль.
Там было пусто.
Только снег, фонари и следы шин — свежие, как будто недавно кто-то здесь был.
И в этот момент в моем телефоне загорелся экран.
Сообщение: «Долго гуляешь, Алинка?»
От неизвестного.
Я знала, кто это.
Саша.
В груди стало холодно.
Я шагнула назад, оглянулась — никого.
Но казалось, будто кто-то стоит за спиной.
Тем временем Турбо шёл по другой улице.
Он знал, что она сбежит.
Он чувствовал это.
Его шаги были быстрыми, глаза напряжёнными. Он звонил кому-то, расспрашивал, проверял.
Он не хотел драться. Он хотел знать, где тот, кто напугал её.
Каждая деталь, каждая фраза, каждая улица — он складывал картинку, но всё ещё не понимал, где конец.
Дома Марат проснулся, увидел открытое окно и пустую комнату.
Сердце рухнуло вниз.
Он крикнул Вове.
— Её нет.
Вова не сказал ни слова.
Просто собрался и вышел.
На улице уже шёл снег, и шаги его звучали как выстрелы.
Я стояла посреди улицы, с телефоном в руке, не зная, куда идти.
Вдруг впереди мелькнула знакомая фигура — Турбо.
Он подошёл быстро, схватил меня за плечи:
— Ты что творишь?!
— Я...
— Ты хочешь, чтобы Вова тебя похоронил за это?
Я хотела объяснить, но слова путались.
Турбо вздохнул, отпустил и сказал мягче:
— Пойдём. Дальше я разберусь.
Я кивнула, опустив глаза.
И только когда мы пошли по пустой улице обратно, я почувствовала — за нами кто-то наблюдает.
Тот же взгляд, то же дыхание.
Я не оборачивалась.
Я знала, кто это.
Зима.
Он стоял вдалеке, в полумраке.
И, впервые за долгое время, его глаза не были спокойными.
В них было что-то похожее на боль.
И ревность.
-Че ты домой ,Алин?—тихо спросил Турбо.
-Да.-соврала я.
Он проводил меня и я сделала вид что зашла домой ,но я знала ,что там мне появляться пока нельзя и я ушла на наше место с Айгуль.
Ночь тянулась бесконечно.
Воздух пах снегом, бензином и тревогой.
Район словно замер.
Зима нашёл Турбо у автомойки, где они обычно пересекались после сходок.
Тот стоял, опершись на капот старой «шестерки», курил.
Выглядел усталым, но в глазах — спокойствие.
Только руки слегка дрожали, будто он что-то держал в себе.
Зима подошёл неспешно, не глядя прямо.
— Ночь тёплая, а ты всё торчишь.
— Да вот, думаю, — ответил Турбо, выпуская дым. — Не спится.
Пауза.
Только звук далёких шагов и ветер, играющий с обрывками афиш.
Зима заговорил первым:
— Скажи прямо. Ты с ней — да?
Турбо прищурился, бросил окурок, раздавил подошвой.
— С кем — «с ней»?
— Не придуривайся. С Алиной.
Мгновение — тишина.
Турбо усмехнулся, но улыбка получилась кривой, почти болезненной.
— А что, если и так?
Зима не отреагировал.
Просто шагнул ближе, глядя прямо.
— Тогда ты идиот.
— С чего бы?
— Потому что она не из этого. Ты видел, как Вова за неё дышит? Он за неё всех порвёт.
— А я — не из «всех».
Голоса почти не повышались, но напряжение было таким, что воздух будто гудел.
Зима продолжал:
— Она не твоя, понял? Она под защитой.
Турбо вскинул подбородок:
— Не твоя тоже.
Секунда — и будто мир замер.
Они стояли почти вплотную, не отводя взглядов.
Два хищника на одном льду.
Зима выдохнул:
—Я вижу, что ты с ней творишь. Она уже не спит, не ест, глаза — пустые. Ты ей не помогаешь, Турбо. Ты её тащишь туда, где она сломается.
Турбо молчал, потом сказал глухо:
— Она уже там. Просто никто не замечает.
Он отвернулся, пошёл прочь.
Зима стоял, глядя ему вслед, и впервые за долгое время почувствовал — ревность не просто жжёт, она уничтожает.
⸻
Утро.
В подвале тишина, только звон железа.
Вова метался из угла в угол, сжимая в руке телефон.
Марат стоял рядом, виновато опустив голову.
— Я же тебе сказал — следи за ней, — Вова сорвался. — Какого чёрта?!
— Я пытался! Я думал, она спит!
— Ты думал?! — Вова ударил кулаком по стене. Эхо прокатилось, пыль посыпалась с потолка. — Она могла попасть под кого угодно!
Его голос был не злым — отчаянным.
Он не злился на Марата. Он просто боялся.
Боялся потерять ту, кого уже однажды не уберёг.
— Найдём её, — тихо сказал Марат. — Всё будет нормально.
Вова выдохнул, сел на старый диван, потер лицо руками.
— Если с ней хоть что-то... хоть что-то... — он не договорил. — Я этого не переживу.
⸻
Алина стояла у набережной.
Река подо льдом, серое небо, ветер.
Она не хотела сюда идти — но Саша написал.
«Приди. Поговорим. Последний раз.»
Он стоял у перил, в длинном пальто, с тем же холодным взглядом, что и раньше.
Но теперь в нём было что-то другое — маниакальное спокойствие.
— Привет, Алинка, — сказал он, будто ничего не случилось. — Давно не виделись.
— Что тебе надо, Саша?
— Всего лишь тебя.
Я усмехнулась горько:
— Ты больной.
— Может быть. Но я честный. Ты тогда просто взяла и исчезла. Даже не попрощалась. А теперь живёшь среди этих... — он кивнул в сторону Универсама, — думаешь, они спасут тебя?
Я молчала.
Саша подошёл ближе, взял за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза.
— У тебя три дня.
— Что?
— Три дня, чтобы всё обдумать. Вернёшься ко мне — и всё будет по-старому.
— А если нет?
Он улыбнулся.
— Тогда начнётся по-новому. С твоими братьями. С друзьями. С этим Турбо, который лезет куда не надо.
Сердце замерло.
Я вырвалась, оттолкнула его:
— Не смей!
— У тебя — три дня, — повторил он спокойно и ушёл, растворившись в снежном ветре.
Я стояла одна, сжала пальцы до боли.
Хотелось кричать, но горло сжалось.
Холод бил по коже, но внутри всё горело.
⸻
Когда я вернулась домой, Вова уже ждал меня.
Лицо — каменное, глаза — пустые.
Он даже не крикнул.
Просто посмотрел.
— Ты понимаешь, что натворила?
— Прости...
— Нет, — он резко. — Это уже не «прости». Это — «ты не поняла, где живёшь».
Он прошёлся по комнате, потом остановился напротив меня.
— Если ты думаешь, что я издеваюсь, запрещаю ради забавы — ошибаешься. Я это делаю, потому что если тебя тронут, я не смогу дышать.
Он замолчал.
В голосе дрожало что-то, похожее на страх.
И впервые за долгое время он выглядел не злым, а разбитым.
Я хотела обнять его, но он отстранился.
— Спать, — сказал он тихо. — И никуда.
Он ушёл, хлопнув дверью.
Я осталась одна, уткнулась лицом в подушку и заплакала.
Плакала тихо, как ребёнок, чтобы никто не услышал.
⸻
Тем временем Зима стоял во дворе, смотрел на окна.
Он видел, как свет в её комнате погас.
Он не знал, что именно происходит, но нутром чувствовал — надвигается беда.
И на этот раз — не от врагов, а изнутри.
Ребята ,всем привет❤️
Извините за ошибки((
Я заметила ,что начали читать этот фф,и прошу Вас,можете оставлять в комментариях свое мнение?что бы я понимала что нравится ,а что -нет🥹
Спасибо за то,что читаете!