Терапия света

Три дня спустя осень окончательно вступила в свои права. Холодный ветер гнал по улицам жёлтые листья, а небо было затянуто плотным слоем свинцовых туч, предвещавших первый заморозок. Феликс и Хёнджин ехали в такси через весь город, к новой квартире Джисона. Машина пахла дезодорантом и чужими жизнями.

Феликс смотрел в окно на мелькающие огни. В его руке лежала небольшая коробка — керамическая кружка, которую он слепил и расписал сам. Простая, немного кривая, но сделанная с душой. Хёнджин сидел, засунув руки в карманы пальто, его взгляд был отсутствующим, но не напряжённым. Процесс против Ким Тэсона начался, и хотя они оба дали показания, это больше не было центром их вселенной. Это была просто ещё одна страница, которую предстояло перевернуть.

Такси остановилось у невысокого кирпичного дома в одном из тех районов, где уют соседствовал с лёгкой богемной небрежностью. Они поднялись на третий этаж. Дверь открыл Джисон. Он выглядел... почти счастливым. На нём были растянутый свитер и носки с причудливым узором. Следы побоев давно сошли, оставив после лишь едва заметную асимметрию в улыбке.

— Входите, не стесняйтесь, — он отступил, пропуская их. — Только обувь снимайте, а то Минхо потом будет нервничать из-за пятен на паркете.

Квартира была небольшой, но светлой и обжитой. Книги лежали стопками не только на полках, но и на полу, на подоконнике. На стене висели чёрно-белые фотографии, сделанные Сынмином — не постановочные, а живые, пойманные моменты. И повсюду были следы Минхо: пара спортивных кроссовок у двери, дорогая кофемашина на кухне, строгий чёрный портфель, прислонённый к дивану.

Из кухни доносились голоса и запах глинтвейна — корицы, гвоздики и апельсина.

— А, прибыли страдальцы, — раздался знакомый язвительный голос. Из кухни вышел Хонджун с половником в руке. Он был в фартуке с ироничной надписью «Шеф-повар», что контрастировало с его острым, оценивающим взглядом. — Ну что, как поживают владельцы самого депрессивного арт-пространства в городе? Много сегодня клиентов с суицидальными наклонностями?

Феликс фыркнул, снимая куртку.
—Привет, Хонджун. Рад, что твой чёрный юмор не пострадал.

— Юмор — это единственное, что остаётся, когда вокруг одни трупы и разбитые сердца, — парировал Хонджун, беззастенчиво оглядывая Хёнджина. — А ты, доктор, выглядишь почти по-человечески. Усыновили наконец щенка или просто перестали пить дешёвый виски?

Хёнджин лишь поднял бровь, снимая перчатки. Он уже привык к манере общения Хонджуна. В этой язвительности была своя, странная форма заботы.
—Я теперь пью дорогой виски. По особым случаям.

— Ну, сегодня именно такой случай, — из гостиной появился Минхо. Он был в простых джинсах и тёмной водолазке, но даже в такой одежде он выглядел собранным и немного опасным. Он обнял Джисона за плечи коротким, почти невесомым жестом, который говорил о привычной близости больше, чем любые страстные объятия. — Мы празднуем. Первую главу его чудовищно депрессивного бестселлера и тот факт, что нас всех не посадили.

— И то, и другое — сомнительный повод для праздника, — проворчал Хонджун, исчезая на кухне.

Они прошли в гостиную. На низком столе стояла кастрюля с дымящимся глинтвейном, тарелка с сыром и виноградом. В воздухе витал запах специй и старой бумаги.

Джисон разлил глинтвейн по кружкам. Когда он протянул одну Хёнджину, их взгляды встретились. Никаких слов извинения или прощения не прозвучало. Был лишь короткий кивок. Общее понимание людей, прошедших через огонь и вышедших из него с одинаковыми шрамами.

— За выживших, — поднял свою кружку Минхо. Его взгляд скользнул по всем присутствующим, задерживаясь на Джисоне чуть дольше.

— За выживших, — тихо повторил Феликс. Он отпил глоток. Напиток был сладким, пряным и обжигающе тёплым. Он смотрел на Хёнджина, который молча пригубил из своей кружки, на Джисона, пристроившегося рядом с Минхо на диване, на Хонджуна, который ворча накладывал сыр на крекеры.

Это было странно. Не идиллическая картина счастья. Слишком много боли и тёмного прошлого было в этой комнате. Но было и что-то другое. Лёгкость. Почти неосязаемое чувство, что самое страшное позади. Что теперь можно позволить себе просто сидеть в тёплой комнате, пить глинтвейн и слушать, как Хонджун отпускает ядовитые комментарии по поводу интерьера.

— Кстати, о твоей книге, — сказал Феликс, обращаясь к Джисону. — Ты действительно всё написал? Как есть?

Джисон усмехнулся, поставив кружку.
—Всё. Даже про то, как ты рыдал в том подвале. И про то, как наш уважаемый доктор здесь, — он кивнул на Хёнджина, — орал на меня в больнице, что я безответственный идиот. Читатели обожают такие детали. Создаёт эффект достоверности.

Хёнджин хмыкнул.
—Я тогда не орал. Я... настойчиво высказывал своё мнение.

— Да, конечно, «настойчиво», — фыркнул Хонджун, возвращаясь с тарелкой. — Словно бульдозер, настойчиво врезающийся в стену. Я слышал, у тебя тогда даже медсестры плакали.

Несмотря на мрачную тему, в комнате повисла лёгкая, почти комфортная атмосфера. Они могли говорить об этом. Не с болью, а с неким горьким, приобретённым смирением.

Феликс наблюдал за Хёнджином. Тот слушал этот разговор, и на его лице не было ни смущения, ни гнева. Была лишь усталая acceptance. Он поймал взгляд Феликса и чуть заметно улыбнулся. Это была не радость. Это было признание. Признание того, что они здесь. Среди людей, которые, так или иначе, стали их семьёй. Странной, уродливой, но семьёй.

Вечер тянулся неспешно. Они говорили о работе, о планах на будущее, о абсурдности жизни. Хонджун продолжал сыпать своими мрачными шутками, Минхо парировал с сухой усмешкой, Джисон записывал что-то в свой вечный блокнот, а Феликс и Хёнджин просто были. Без необходимости что-то доказывать, что-то скрывать.

Когда они собрались уходить, Джисон проводил их до двери.
—Заходите ещё. Только, ради бога, без драм в следующий раз.

— Обещать не могу, — с фальшивой серьёзностью сказал Хёнджин.

На улице они молча дошли до машины. Дождь снова начал накрапывать. Феликс смотрел на освещённые окна квартиры Джисона, за которыми оставались их друзья. Их странные, надломленные, но живые друзья.

Он посмотрел на Хёнджина, который закуривал у обочины, прикрывая зажигалку от ветра.
—Ну что? — спросил Феликс. — Почти по-человечески?

Хёнджин сделал затяжку, выпуская дым в холодный воздух.
—Почти, — ответил он, и в его глазах мелькнула та самая, редкая искра, которую Феликс научился узнавать. Искра чего-то, что очень отдалённо напоминало счастье. Или, может быть, просто глубокий, безмятежный покой.