Глава 9
Рассвет застал Джисона за столом, в полном одиночестве, уткнувшимся в сияющий экран. Текст «Зеркала для мёртвых душ» лежал перед ним, законченный, отполированный до блеска. Он был жестоким, точным и безжалостным. Литературным скальпелем, вскрывающим гнойник на теле двух людей, которые не просили его о помощи.
Он прочитал его ещё раз. С начала до конца. Каждое ёмкое предложение, каждую подобранную с ювелирной точностью метафору. Это была блестящая работа. Та, что могла бы вызвать волну возмущения, подарить ему славу скандального гения, открыть двери в крупные издательства.
И от этого текста тошнило.
Он откинулся на спинку кресла, ощущая во рту привкус желчи. Рука сама потянулась к мышке, курсор навис над кнопкой «Отправить» в письме к его агенту.
«У искусства нет морали». Эту мантру он твердил себе годами, оправдывая свои вторжения в чужие жизни. Он выворачивал наизнанку души случайных попутчиков, друзей, даже родственников, превращая их в персонажей, в марионеток для своей словесной игры. Он был вором, грабившим чужие тайны, и ему это всегда нравилось. До сегодняшнего дня.
Перед ним встали образы. Хёнджин в галерее — не просто холодный психолог, а человек, в глазах которого он увидел ту же самую усталость от собственного яда, что была у него самого. Феликс в кофейне — не просто «интересный типаж», а живой парень с трещиной в сердце, который улыбался сквозь боль.
И этот поцелуй. О котором он догадывался, который вплел в рассказ. Преступная, опасная, отчаянная связь. Но в его изложении это выглядело как грязный триллер. Как дешёвая мелодрама. Он стирал всю сложность, всю хрупкость этого момента, превращая его в разменную монету для своего успеха.
Он вспомнил слова матери, сказанные много лет назад, когда он впервые принёс ей свой рассказ, основанный на истории её пациента: «Ты используешь чужую боль как краски для своих картин, Джисон. Но однажды ты поймёшь, что некоторые холсты кричат, и их нельзя трогать».
Он всегда считал это слабостью. Сентиментальностью. Теперь он понимал.
С резким, отрывистым выдохом он ткнул пальцем в кнопку. Но не «Отправить». Он выделил весь текст и нажал «Удалить».
На экране всплыло предупреждение. «Вы уверены?» Его палец завис на долю секунды. Затем — «Да».
Пустая страница засияла перед ним, слепящая своей чистотой. Он не чувствовал облегчения. Он чувствовал пустоту. Как будто вырезал из себя часть плоти. Самую ценную. Самую ядовитую.
Он встал, подошёл к окну. Город просыпался. Где-то там были они. Хёнджин и Феликс. Два сломленных человека, нашедших друг в друге призрачное утешение. И он, Джисон, подарил им шанс. Немой, анонимный, но шанс.
«Слабость», — прошептал он сам себе. Но в этот раз в этом слове не было презрения. Была усталость.
---
Тем временем в своей квартире Хёнджин наблюдал, как первые лучи солнца пробиваются сквозь жалюзи и ложатся на спящего Феликса. Он дремал, свернувшись калачиком на диване, его лицо, наконец, было расслабленным, без привычной маски боли. Он выглядел беззащитным и до слёз молодым.
Хёнджин не спал всю ночь. Он сидел в кресле, охраняя этот хрупкий покой. Вкус того поцелуя всё ещё жил на его губах. Сладковатый привкус кофе и горьковатый — отчаяния. Он касался своих губ кончиками пальцев — уже без перчаток. Кожа вспоминала прикосновение.
Это было безумием. Профессиональным самоубийством. Он это понимал с холодной, кристальной ясностью. Но внутри него что-то сдвинулось. Какая-то многовековая глыба льда дала трещину. И из этой трещины пробивалось что-то новое, хрупкое и пугающее. Не просто влечение. Не просто жалость. Что-то большее, чего он боялся назвать.
Феликс пошевелился, его глаза медленно открылись. На секунду в них мелькнуло привычное отчаяние и страх, но, увидев Хёнджина, они успокоились. Он не улыбнулся. Просто смотрел. И в этом взгляде было столько тихого доверия, что у Хёнджина перехватило дыхание.
— Я здесь, — тихо сказал Хёнджин, отвечая на невысказанный вопрос.
Феликс кивнул. Он сел, поправил смятый свитер. Протянул руку к чашке с остывшим кофе, сделал глоток и поморщился.
—Ужасный, — хрипло произнёс он.
Хёнджин не сдержал лёгкой, почти неуловимой улыбки.
—Я не мастер кофе.
Они смотрели друг на друга в сером утреннем свете. Стыда не было. Было странное, новое понимание. Они перешли грань. Теперь не было пути назад. Только вперёд, в неизвестность.
— Что будем делать? — спросил Феликс, его голос был спокоен.
— Не знаю, — честно ответил Хёнджин. — Но мы будем делать это вместе.
Он подошёл к дивану, сел рядом. Не прикасаясь. Просто находясь рядом. Их плечи почти соприкасались. Феликс закрыл глаза, вдыхая его близость.
— Я боюсь, — признался Феликс.
—Я тоже. Всегда.
---
В своём импровизированном штабе Минхо и Хонджун сводили концы с концами. На столе лежали распечатки, фотографии, карта с булавками.
— Итак, у нас есть утечка данных из клиники, — подвёл итог Хонджун. — Целенаправленная. Сливают дела пациентов Хёнджина. Особенно тщательно — дело Феликса. У него умер брат. Официально — несчастный случай. Неофициально... есть свидетели, которые говорят о ссоре незадолго до падения. И один из этих свидетелей — бывший пациент Хёнджина, Ким Сонхун. Тот самый, который покончил с собой.
Минхо свистнул.
—Запутанный клубок. Сонхун мог что-то знать. И его убрали. Или он сам не выдержал. А теперь кто-то пытается добраться до Хёнджина через его нового пациента. Доктор явно в центре чего-то большого.
— И его эмоциональная связь с Феликсом делает последнего идеальной мишенью, — мрачно добавил Хонджун. — Он уязвим. И через него можно надавить на Хёнджина. Осталось выяснить — кто и зачем.
Они замолчали, оба понимая, что стоят на пороге чего-то грязного и опасного. А их единственная зацепка — это личная драма двух людей, которые даже не подозревали, что стали пешками в чужой игре. Игре, ставки в которой были куда выше, чем чья-то репутация или чьё-то сломленное сердце.