Терапия света

Арт-галерея Сонхвы была полна людей, но Хёнджин чувствовал себя так, будто бродит по пустому, застывшему пространству. Звуки смеха, звон бокалов, приглушённые разговоры — всё это сливалось в один сплошной, давящий гул. Он стоял перед одной из своих картин. Её купили. «Тень в стекле». Хаотичные мазки чёрного, серого и грязно-белого, из которых проступало что-то, отдалённо напоминающее человеческое лицо, искажённое криком, который никто не слышит.

Его картины всегда были исповедью, которую он не мог произнести вслух. И теперь эта исповедь висела на всеобщем обозрении, и какие-то нарядные незнакомцы с бокалами шампанского в руках вглядывались в неё с любопытством, не понимая, что разглядывают чью-то душу, размазанную по холсту.

Он сделал глоток вина. Кисловатая жидкость обожгла желудок. Он был здесь только потому, что Сонхва, владелец галереи, был настойчив. И потому, что оставаться одному в кабинете с призраком Феликса и его собственными мыслями стало невыносимо.

— Мрачновато, но сильно, — раздался рядом голос.

Хёнджин медленно повернул голову. Рядом стоял мужчина лет двадцати пяти, с острым, умным лицом и насмешливым блеском в глазах. Хэн Джисон.

— Спасибо, — сухо ответил Хёнджин.

— Нет, правда, — Джисон сделал шаг ближе, изучая картину. — Чувствуется настоящая боль. Не наигранная. Редко встречается. Обычно люди рисуют то, чего не чувствуют. А ты, кажется, рисуешь то, от чего бежишь.

Хёнджин напрягся. Джисон был опасен. Слишком наблюдателен. Слишком проницателен. Как и его мать-психиатр, он обладал даром вскрывать чужие защиты.

— Ты много знаешь о бегстве, Джисон? — парировал Хёнджин, отставляя бокал.

Писатель усмехнулся.
—Я живу этим. Бегу от себя — в чужие истории. Кстати, видел твоего нового пациента. Того светловолосого. Феликса. Он частенько бывает в кофейне, где работает. Интересный типаж. Глаза... многослойные. Как у тех, кто хоронит свои трупы в саду и каждый день поливает их цветы.

Хёнджин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он вспомнил рисунок в своём блокноте. Вскрытую боль Феликса. И теперь Джисон, этот охотник за чужими тайнами, учуял его запах.

— Не стоит делать его персонажем своих рассказов, Джисон, — голос Хёнджина прозвучал тихо, но с явной угрозой.

— О, а что? Он твой? — Джисон поднял бровь. — Я слышал, ты не позволяешь пациентам становиться личным. Или правила изменились?

Прежде чем Хёнджин успел ответить, его взгляд зацепился за фигуру в дальнем углу зала. Возле выхода стоял Феликс. Он был один. В тёмном свитере и джинсах, он казался потерявшимся ребёнком на взрослом празднике. Его взгляд был прикован к другой картине Хёнджина — «Падение Икара», где крылья были не из перьев, а из осколков стекла.

Сердце Хёнджина пропустило удар. Что он здесь делает?

Феликс стоял не двигаясь, его лицо было бледным, а глаза — огромными, полными какого-то болезненного узнавания. Казалось, он вот-вот расплачется или закричит.

Джисон проследил за его взглядом и тихо свистнул.
—Вот это драма. Кажется, твой поклонник прочитал твою душу как открытую книгу. Интересно, что он там увидел?

Хёнджин не слушал. Он уже шёл через зал, автоматически извиняясь и расталкивая толпу. Он должен был остановить это. Убрать Феликса отсюда. Спрятать его от любопытных взглядов, от Джисона, от самого себя.

Он подошёл к нему сзади.
—Феликс.

Тот вздрогнул и резко обернулся. Увидев Хёнджина, он отшатнулся, словно пойманный на преступлении. В его глазах мелькнули паника и стыд.
—Доктор Хван... я... я просто...

— Что вы здесь делаете? — спросил Хёнджин, и его голос прозвучал резче, чем он планировал.

— Я увидел афишу. С вашим именем. Мне стало интересно, — Феликс говорил сбивчиво, его пальцы вцепились в подол свитера. — Я не думал, что вы... что вы такое рисуете.

— А что вы думали? Что я рисую котят и пейзажи?
—Нет! Я... — он снова посмотрел на картину. — Это про него. Про Икара. Он же упал, потому что подлетел слишком близко к солнцу. Потому что был глупым и наивным. Потому что хотел слишком многого.

— Это про то, что у каждого своё солнце, Феликс. И своё падение, — тихо сказал Хёнджин.

Они стояли молча, глядя на холст. Атмосфера вокруг сгущалась, наполняясь невысказанным. Хёнджин чувствовал тепло, исходящее от тела Феликса, слышал его неровное дыхание. Он нарушал все возможные правила. Он был здесь, на публике, со своим пациентом, обсуждал с ним свои самые сокровенные работы.

— Мне нужно идти, — прошептал Феликс, его голос дрожал. — Мне не следовало приходить.

Он повернулся, чтобы уйти, но пошатнулся. Возможно, от волнения, возможно, от головокружения. Хёнджин инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать его. Он схватил его за предплечье.

Кожа. Он почувствовал кожу Феликса через тонкую ткань свитера. Тёплую, живую. И одновременно он почувствовал тонкую, выпуклую полоску под тканью. Шрам. Тот самый, от осколка.

Они оба застыли. Феликс смотл на руку Хёнджина, вцепившуюся в его руку, с широко раскрытыми глазами. Хёнджин чувствовал, как его собственная рука в перчатке горит. Это был первый раз, когда он сознательно прикоснулся к пациенту. К кому-то. Добровольно.

Он резко отпустил его, словно обжёгся.
—Извините.

Феликс кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он быстро развернулся и почти побежал к выходу, растворяясь в толпе.

Хёнджин остался стоять перед картиной, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Место, где он касался Феликса, пылало сквозь перчатку. Он чувствовал призрачное тепло его кожи, хрупкость его костей. Он чувствовал шрам.

Он обернулся. Джисон наблюдал за ним с другого конца зала с хищной, довольной улыбкой. Он всё видел.

Хёнджин вышел на улицу. Ночной воздух был холодным и влажным. Он прислонился к стене галереи, достал сигарету. Руки его дрожали. Он не мог зажечь зажигалку.

Он снова и снова переживал это мгновение. Тепло под своей перчаткой. Испуганные глаза Феликса. Ощущение чего-то запретного, тёплого и пугающе живого.

Он с силой швырнул незажжённую сигарету на мостовую.
—Чёрт, — прошипел он в ночь. — Чёрт возьми.

Он сорвался с места и пошёл, не разбирая дороги. Он шёл, пытаясь заглушить голос в голове, который настойчиво твердил одно: это уже не терапия. Это не спасение. Это падение. И он, как тот самый Икар на своей же картине, летел прямо навстречу солнцу, которое неминуемо должно было его испепелить.