Глава 4
До открытия Олимпиады оставалось три дня. Далёкие от столицы Рудники — это не Москва, где сейчас жизнь кипела и бурлила, а предолимпийский накал достиг максимума, но и здесь, в провинции, чувствовался праздник. Это же такое грандиозное событие для любого советского человека! Каждый уголок города был украшен цветными флагами, плакатами, стендами и панно с олимпийской символикой; клумбы пестрели затейливо высаженными цветами в виде пяти колец. А уж полюбившийся народу олимпийский мишка был буквально всюду: в витринах, на плакатах, открытках, одежде, сумках, посуде, брелоках, значках...
Перед Олимпиадой в Москве впервые появилась колбаса салями и прочие деликатесы из дружественной Финляндии, сок в пакетиках с трубочками, фанта и кока-кола в бело-красных банках, вкус которой Олежка даже по рассказам представить не мог.
— Неужели лучше, чем газировка с сиропом?
— Спра-а-ашиваешь... во сто раз лучше! — отвечал приятель, отбирая пустую банку, с которой не желал расставаться — хранил как сувенир.
— Даже лучше, чем «Байкал»?
— Конечно!
Позже Олег попробовал и соки, и шоколадные батончики, и колу с пепси. И убедился, что наврал приятель — ничего особенного! «Байкал», «Тархун» и газировка за три копейки гораздо больше пришлись ему по душе.
***
Возле высоких серых автоматов-сатураторов толпилась небольшая очередь. В жаркий день всякому прохожему хотелось утолить жажду холодной газировкой, хоть с сиропом, хоть без. Искали в кошельках копейки, терпеливо дожидаясь, когда сосед напьётся и освободит стакан.
Влад отошёл на шаг и с восхищением смотрел, как мальчишка лет десяти в коричневых шортах и сандалиях на босу ногу мыл гранёный стакан, нажимая на дно, бросил в прорезь монету и с наслаждением пил шипучую воду с сиропом.
Катя покопалась в сумке и достала мягкие пластиковые стаканчики, предусмотрительно взятые из машины.
— Нет, я хочу из того... — помотал головой Владик.
Перевернул стакан, надавил посильнее — упругий фонтанчик воды ударил в донце. Получив три копейки, он сам бросил монетку в щель, зачарованно проследил за струйкой лимонного цвета и приник к шипучему напитку губами. Пузырьки газа ударили в нос, Влад рассмеялся.
— Вкусно?.. Ну вот... Я же говорю: кока-кола и рядом не стояла.
— Пап, а когда мы пойдём на шпионское задание? — оторвался от стакана Владик.
— Мы уже на задании! Сейчас мы зайдём в магазин и купим тебе специальную одежду, чтобы слиться с толпой.
— А зачем?
— Чтобы нас не рассекретили игроки-милиционеры, — таинственно прошептал ему отец. — В гостинице мы изображаем иностранцев, а на улице – обычных людей. Понял?
Зашли в «Детский мир», поразивший Владика скромностью ассортимента и очередью за внезапно выброшенными адидасовскими кроссовками. Купили белые майки с симпатичным олимпийским мишкой спереди, скромные серые шортики с карманчиками и коричневые сандалии. В таком виде он стал неотличим от тысяч других советских мальчишек.
В отделе игрушек выбрали автомат на батарейках. Владик нажал на курок — автомат затарахтел, дуло засветилось красным огоньком.
— Я думал, настоящее оружие дадут...
— Настоящее нельзя, — строго сказал Олег, — здесь тебе не враги — это игра. Мы гуляем по городу, ты смотришь и всё запоминаешь.
Гулять отправились в городской парк. О нём, построенном на месте бывшего кладбища, в Рудниках ходило много всевозможных слухов и легенд. Суеверно понижая голос, говорили о какой-то мести потревоженных покойников, про имеющиеся под кладбищем подземные ходы, ведущие прямо в склеп; рассказывали о какой-то праздношатающейся в парке компании ребят, решившей поглумиться над статуей матери и младенца. Один из парней, выпендриваясь перед приятелями, забрался на руки к гипсовой фигуре, крича, что хочет быть её вторым сыном. Всем было весело, пока статуя не закачалась. Парень не успел соскочить и был раздавлен насмерть. Олег склонялся, что это просто байка.
Что там такое знакомое замаячило впереди? Это же ларёк «Мороженое» со стеклянной витриной, с большими синими весами, с блестящими бидонами, исходящими холодным паром, едва продавщица открывала крышки. Возле киоска толпились мальчишки и девчонки, выворачивали карманы, подсчитывали свои капиталы. Ассортимент не богат: пломбир, сливочное и шоколадное, но вкус! Стаканчик тонкий, хрустящий, а не размокший, как в гипермаркете; мороженое настоящее, без всяких этих Е, прости господи. Олега потянуло к киоску как в детстве, а у Владика загорелись глаза.
— Мам, можно? Я хочу попробовать шпионское мороженое.
Продавщица открыла крышку бидона и взвесила в вафельные стаканчики три порции пломбира по сто пятьдесят грамм, приняла рубль и высыпала в блюдечко сдачу.
— Это самое лучшее в мире мороженое, — похвалил Олег, откусывая большой кусок, и все с ним согласились.
Влад лизал пломбир медленно, растягивая удовольствие. Вдруг совсем рядом зашуршали шины и прозвенел радостный, удивительно знакомый мальчишеский голос:
— Олежка!
Лёха... Тот самый, не желающий когда-то менять жетон с танком КВ-3 на олимпийский рубль. Олег мгновенно вспомнил дружка, словно они только вчера расстались. Вспомнил его веснушчатые щёки и тёмные вихры, щербинку между зубов. И этот самый велосипед вспомнил.
Однако приятель смотрел мимо него, на Владика, застывшего со стаканчиком мороженого в руке.
— Привет! Смотри, что мне подарили! — Лёху распирало от гордости: под ним поскрипывал кожаным седлом новенький — муха не сидела! — велосипед «Орлёнок», поблёскивающий хромированными деталями и свеженькой краской. — Послушай, как звенит! — потренькал он звонком.
Владик вопросительно взглянул на отца, не понимая, как реагировать: то ли шпионская игра, то ли мальчишка обознался.
— Ты ошибся, мальчик, это не Олежка, а Влад, — поспешил вмешаться Олег.
У Лёхи глаза стали большими и круглыми, как его монеты с танками. Только сейчас он разглядел, что этот мальчишка хотя и сильно похож, но всё же не Олежка: волосы светлее и причёска другая, в лице какая-то особенная отмытость, несвойственная его приятелям. И самое главное, не засветился в глазах огонёк узнавания, мальчишка смотрел с недоумением и всё время косился на какого-то взрослого рядом. Лёха сконфузился, ойкнул, нажал на педали и покатил по дорожке к выходу.
— Пап, это кто?
— Обознался мальчик, принял тебя за другого игрока, — как можно беспечнее сказал Олег. — Ешь мороженое, а то растает.
Парк был полон детей, гуляющих самих по себе, только совсем маленькие ходили в сопровождении мам. Времена другие были, спокойнее, что ли... ни маньяков, ни бандитов...
И вдруг стало неприятно. Как будто он забыл что-то важное, а что именно — вспомнить не мог, было только это ощущение смуты в душе.
Владику купили билет на качели, а сами присели на скамью в тени деревьев.
— Ты о чём задумался? — Катя мельком глянула на озабоченное лицо мужа. Размокший вафельный стаканчик она выбросила в урну и вытерла руки влажной салфеткой из сумочки. — Что это был за мальчик на велосипеде?
— Да так, ни о чём... — Олегу так и не удалось поймать мысль за кончик и размотать всю верёвочку. — Это друг детства... подумал, что Владик — это я.
— Мы гуляем, развлекаемся, как будто ничего страшного не случилось. Как же нам вернуться домой?
Он засмотрелся на лёгкие облака, вздохнул:
— Если бы я знал это... Рано или поздно мы вернёмся, я думаю. Ещё счастье, что не в сорок первый год попали, а всего лишь в восьмидесятый. И не в Новую Гвинею, а в тот же город.
— Нас могло забросить в Новую Гвинею?
— Не знаю, это так... предположение. Будем пробовать ездить через мост, ничего другого не остаётся.
— А если?..
— Пока мы живём в гостинице, пусть всё идёт своим чередом. А потом... видно будет. Бухгалтером ты и здесь работать сможешь, а я за любую работу возьмусь — безработицы в СССР нет.
— Так себе перспектива, — прищурилась Катя, — я хочу домой. — Она откинулась на тёплую чугунную спинку парковой скамейки, устремив в небо полные тоски глаза, и Олегу стало нестерпимо жаль её.
— Не расстраивайся, Катенька, мы обязательно вернёмся... я чувствую, уверен... Потом поговорим, вон Владька бежит... Ну что, агент 007, в кино пойдём?
Владик с восторгом согласился.
***
Всякий уважающий себя шпион на ночь кладёт под подушку оружие, это жизненная необходимость, а не прихоть, как мама этого не понимает! Да не поранится он, не маленький. Человек осенью идёт в школу, а с ним всё возятся, как с детсадовцем.
Владик спал, приоткрыв ротик и крепко сжимая во сне новенький автомат.
Душно... Олег открыл настежь балконную дверь, впуская в комнату ночную прохладу, взял со столика ополовиненную пачку сигарет и закурил, щёлкнув зажигалкой. Огонёк выхватил из темноты его озабоченное лицо, на котором как-то резко за последние дни обозначились морщины.
— Кать, ты спишь? — шёпотом позвал он.
— Нет... не спится.
Олег присел на постель, затянулся, стряхнул пепел в пепельницу:
— Я всё это время думал... мне надо сходить к отцу. Тянет, сил нет... Я по нему так соскучился, не прощу себя, если не увижу его, не поговорю. Вдруг я смогу что-то исправить, предостеречь его?
— Как?
— Знаешь, он ведь всегда очень много курил, я и не помню его без папиросы. Просыпается — сразу тянется за пачкой. Поест — святое дело после еды покурить... А ведь молодой ещё, если бросит, может и не заболеть. Как считаешь, Катюш?
Та долго молчала и не шевелилась, только поблёскивающие в темноте глаза говорили, что она не спит.
— Сходи, — наконец ответила Катя. — Или лучше все вместе сходим.
— Спасибо, мне бы этого очень хотелось... А вдруг, а вдруг получится? Я так и представляю: вот проедем мы этот мост — и вернёмся в свой две тысячи десятый. И у меня зазвонит мобильный. Я посмотрю на экран, а там он, отец. «Здорово, сын! До дома доехали?» Как же хочу этого!
— Понимаю... А мне тебя предостерегать впору, сам дымишь, как паровоз. Какой пример ребёнку...
Олег поперхнулся дымом, закашлялся. Совсем другими глазами, будто впервые, он посмотрел на тлеющую сигарету, затушил и смял её в пепельнице. Швырнул в урну для бумаг пачку с оставшимися сигаретами.
— Всё, это была последняя... Я обещаю.