Ребенок, который был вещью

После происшествия с ножом папа стал проводить дома все меньше и меньше времени. Он придумывал всякие веские причины, но я ему не верил. Часто, сидя в гараже, я дрожал от страха и надеялся, что он передумает и никуда не пойдет. Несмотря ни на что, я по-прежнему думал о нем как о защитнике. Когда отец был дома, мама не позволяла себе зайти так далеко.
Кроме того, теперь он стал помогать мне с мытьем посуды после ужина. Папа мыл тарелки, а я вытирал. И пока на кухне шумела вода, мы тихо разговаривали, так что ни мама, ни мои братья не могли нас услышать. Иногда мы молчали по несколько минут для того, чтобы удостовериться: на горизонте все чисто.
Папа всегда начинал первым.
- Как дела, Тигр? - говорил он.
Я всегда улыбался, слыша прозвище, которое папа использовал, когда я был маленьким.
- Все хорошо, - отвечал я.
- Тебе сегодня удалось поесть? - часто спрашивал он.
Обычно я всего лишь молча качал головой.
- Не волнуйся, - говорил отец. - Когда-нибудь мы с тобой выберемся из этого сумасшедшего дома.
Я знал, что папа ненавидит жить здесь, и думал, что в этом только моя вина. Я убеждал его, что буду хорошим и перестану красть еду. Твердил, что буду стараться и делать всю работу по дому. Папа в ответ улыбался и заверял меня, что я ни в чем не виноват.
Иногда, вытирая посуду, я чувствовал, как внутри разгорается огонек надежды. Я понимал, что папа не пойдет против мамы, но, стоя рядом с ним, ощущал себя в безопасности.
Вскоре мама положила конец нашим вечерам на кухне и отняла у меня эти минуты общения с отцом, как отнимала все хорошее в жизни. Она настаивала на том, что мальчику не нужна помощь. Сказала папе, что он уделяет мне слишком много внимания, забывая об остальных членах семьи. И отец сдался без боя. Теперь мама контролировала абсолютно всех.
Через некоторое время папа перестал оставаться дома даже на выходные. Обычно заглядывал на несколько минут после работы; сначала шел к братьям, а потом отыскивал меня (я, естественно, был занят домашними делами). Мы обменивались парой фраз, после чего он уходил. На все это он тратил не больше десяти минут, после чего отправлялся в бар. В одиночестве ему было явно лучше. В те дни папа всегда говорил, что он обязательно придумывает, как нам сбежать. Я улыбался в ответ, но в глубине души понимал, что это только фантазии.
Однажды он опустился передо мной на колени, чтобы сказать, как ему жаль. Я внимательно посмотрел на папу. За последнее время он сильно изменился, и это пугало меня. У него появились темные круги под глазами, лицо и шея стали нездорового красного цвета. Он словно забыл о своей гордой осанке и широких плечах и все время сутулился. А еще я заметил седину в его волосах. В тот день, перед тем как папа ушел, я обнял его крепко-крепко. Потому что не знал, когда увижу снова.
Закончив с домашними делами, я бросился в подвал. Мама приказала мне постирать мою рваную одежду, а вместе с ней - кучу вонючего грязного белья. Но папин отъезд настолько расстроил меня, что я просто-напросто зарылся в тряпки и заплакал. Я плакал и просил его вернуться и забрать меня отсюда. Через несколько минут я заставил себя успокоиться и принялся отстирывать грязь с футболок, которые по количеству дыр уже напоминали швейцарский сыр. Я тер и тер, пока в кровь не ободрал костяшки пальцев. Теперь мне было уже все равно. Без папы мое существование стало окончательно невыносимым. Мне оставалось только мечтать о том, как сбежать из места, которое я отныне называл «сумасшедшим домом».
Один раз, когда папы не было дома особенно долго, мама морила меня голодом десять дней подряд. Как я ни старался, у меня не получалось сделать работу в срок. В результате я оставался без еды. И мама внимательно следила за тем, чтобы у меня не было ни малейшей возможности что-нибудь добыть. Она самостоятельно убирала посуду со стола после ужина и сразу относила объедки в контейнер на улице. Она тщательно проверяла мусорное ведро прежде, чем я относил его на помойку. Холодильник в гараже мама заперла на ключ, который все время держала при себе. Я привык обходиться без еды по три дня, но такая продолжительная голодовка была просто невыносимой. Меня спасала только вода. Доставая лед из морозилки, я тайком брал кубик в рот и сосал его. В гараже я тихо подбирался к раковине и открывал кран, молясь, чтобы он не затрясся и не привлек внимание мамы. Я пил и пил до тех пор, пока у меня желудок не начинал лопаться.
На шестой день я ослабел настолько, что, проснувшись утром, едва смог подняться с кровати. Все домашние обязанности я исполнял со скоростью улитки, практически не соображая, что делаю. Смысл маминых указаний и криков доходил до меня только через несколько минут. Я медленно поднимал голову, чтобы посмотреть на нее, - и видел: для мамы это все было лишь игрой, причем чрезвычайно увлекательной.
- Ой, бедный малыш! - издевательски сюсюкала она. Потом спрашивала, как я себя чувствую, и смеялась в ответ на мои просьбы о еде.
На исходе шестого дня я отчаянно надеялся, что игра ей наскучит и она даст мне что-нибудь - хоть что-нибудь. Мне уже было безразлично что именно.
Однажды вечером, когда «игра» подходила к концу, а я уже переделал все по дому, мама с грохотом поставила передо мной тарелку с едой. Холодные остатки ужина - настоящий деликатес! Но я держался настороже - это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.
- Две минуты! - рявкнула мама. - У тебя есть две минуты на еду. И все.
Я мигом схватил вилку, но прежде, чем успел донести до рта хоть кусок, мама вырвала у меня тарелку и вывалила еду в мусорное ведро.
- Слишком поздно! - прошипела она.
Я стоял перед ней, не зная, что делать. В голове вертелся только один вопрос: «Почему?» Я не понимал, почему она со мной так обращается. Я стоял так близко к ведру, что легко мог учуять запах объедков. Мама ждала, что я буду копаться в мусоре, но я сдержался и сумел не заплакать.
Позже, спустившись в гараж, я почувствовал, что теряю контроль. Мне смертельно хотелось есть. Я скучал по папе. Но больше всего я нуждался хотя бы в грамме уважения, в капельке достоинства. Сидя на руках, я слышал, как братья лезут в холодильник за десертом, и ненавидел их. Я посмотрел на себя. Кожа пожелтела, мышцы - дряблые и тонкие, как макароны. Когда до меня доносился смех братьев, смотревших телевизор, я молча проклинал их: «Везучие ублюдки! Почему она для разнообразия не хочет побить кого-нибудь из них?» Я плакал и пытался выкричать всю свою ненависть.
Подходил к концу десятый день голодовки. Я только что закончил мыть посуду после ужина, когда мама снова решила поиграть в «съешь все за две минуты». На тарелке лежало всего несколько кусочков еды. Я понимал, что она снова попытается отобрать ее у меня, как и три дня назад, так что не собирался предоставлять ей такой возможности. Поэтому я схватил тарелку и проглотил все, не жуя. За несколько секунд я очистил тарелку и тщательно вылизал ее.
- Ты ешь, как свинья! - презрительно фыркнула мама.
Я виновато наклонил голову, как будто мне действительно было стыдно. Но внутри я смеялся и повторял: «Выкуси! Говори что хочешь! Я получил еду!»
Пока папы не было дома, мама придумала еще одну игру. Она отправила меня чистить ванную, как обычно строго обозначив временные рамки. Но на этот раз она поставила посреди комнаты ведро со смесью аммиака и отбеливателя и закрыла дверь. Когда мама проделала подобное в первый раз, она сказала, что прочитала об этом в газете и захотела попробовать. Хоть я и сделал вид, что напуган, на самом деле я ничуть не боялся. Я просто не знал, что может случиться. И только когда мама закрыла дверь и запретила мне открывать ее, я начал беспокоиться. Запертая комната стала немедленно наполняться резким химическим запахом. Я упал на четвереньки и уставился в ведро. Оттуда расползалась легкая серая дымка. Стоило мне вдохнуть хоть немного, как меня начало рвать. Горло будто огнем обожгло. Через минуту стало невозможно глотать. Глаза слезились от газа, получившегося в результате реакции жидкого аммиака с отбеливателем. Я жутко разозлился, потому что понял: теперь мне точно не уложиться в срок с уборкой ванной.
Следующие несколько минут мне казалось, что я выкашляю внутренности. Я знал, что мама не пожалеет меня и не откроет дверь. Чтобы выжить, я должен был использовать голову. Я вытянулся на полу и ногой подтолкнул ведро к двери. С одной стороны, я хотел, чтобы оно оказалось как можно дальше от меня, с другой - я хотел, чтобы, открыв дверь, мама тоже получила свою порцию газа. Я свернулся калачиком в противоположном углу ванной, прикрыв половой тряпкой рот, нос и глаза. Перед этим я хорошенько намочил ее в унитазе, не решившись воспользоваться раковиной - вдруг мама услышит? Я дышал сквозь тряпку и наблюдал, как серая дымка стелется по полу. Мне казалось, будто меня заперли в газовой камере. А потом я подумал о небольшом вентиляционном отверстии в полу. Я знал, что вентилятор в нем включается и выключается каждые несколько минут, поэтому прижался к нему лицом и вдохнул столько воздуха, сколько вместили легкие. Прошло около получаса, прежде чем мама открыла дверь и приказала мне вылить содержимое ведра в гаражный водосток, пока я не провонял весь ее дом. Она отпустила меня, но потом я почти час кашлял кровью. Из всех маминых наказаний «газовую камеру» я ненавидел больше всего.
К концу лета маме, судя по всему, наскучило наказывать и мучить меня дома. Однажды, когда я закончил с делами по хозяйству, она отправила меня косить лужайки. Вообще-то, я этим не в первый раз занимался. Весной, во время пасхальных каникул, мама тоже посылала меня косить газоны. Она точно определяла, сколько я должен зарабатывать, и приказывала все деньги отдавать ей. Естественно, у меня ни за что на свете не получалось добыть нужную сумму, поэтому как-то раз от безысходности я стащил девять долларов из копилки маленькой девочки, живущей по соседству. Через несколько часов отец девочки пришел к нам домой. Конечно, мама во всем обвинила меня и вернула ему деньги. А когда он ушел, избивала меня до тех пор, пока я весь не покрылся синяками. Но ведь я всего лишь пытался набрать нужную сумму!
Летний план по кошению лужаек грозил обернуться еще большей трагедией, чем пасхальный. Я ходил от дома к дому и спрашивал, не нужно ли кому покосить газон. Выяснялось, что никому не нужно. Понятно, что я представлял собой жалкое зрелище - исхудавший ребенок в рваной одежде. Одна дама решила покормить меня, вынесла обед в коричневой сумке, после чего я пошел дальше искать работу. Через полквартала семейная пара наконец согласилась нанять меня. Я покосил их газон, после чего я помчался домой, рассчитывая спрятать сумку с едой раньше, чем доберусь до нашего квартала. Но ничего у меня не получилось. Все это время мама ездила на машине по улицам и выглядывала меня. И конечно, заметила, как я бегу с пакетом. Прежде чем она успела остановить фургон, я поднял руки вверх, будто был преступником. Помню, тогда я пожелал, чтобы леди Удача хоть раз была со мной.
Мама выскочила из машины, одной рукой схватила пакет с едой, другой - меня. Швырнула меня в фургон и поехала к дому женщины, которая решила меня накормить. Та как раз куда-то вышла. Мама была уверена, что я тайком пробрался в чужой дом и приготовил себе поесть. Я знал, что обладание едой в моем случае было самым страшным преступлением. И молча ругал себя за то, что не спрятал пакет раньше.
Дома мама первым делом хорошенько мне врезала, так что я повалился на пол. Потом она отправила меня на задний двор и приказала сидеть там, пока она поведет «сыновей» в зоопарк. Причем я должен был ждать ее на конкретном месте; тот участок двора был покрыт камнями сантиметра по три в диаметре. Пока я сидел в позе военнопленного, у меня все тело затекло. Постепенно я начал терять веру в Бога. Наверное, Он тоже меня ненавидит. Иначе почему со мной происходят такие вещи? Все мои попытки хоть как-то выжить оборачиваются прахом. У меня никак не получается победить маму, она постоянно оказывается на шаг впереди. Словно надо мной всегда висит черная туча.
Даже солнце не хотело меня греть, оно спряталось за большим облаком, проплывающим над головой. Я поводил плечами, возвращаясь в одиночество своих грез. Не знаю, сколько времени прошло, но вдруг я отчетливо услышал, как мамина машина возвращается в гараж. Сидение на камнях подошло к концу. Интересно, что она сейчас для меня придумает? Я отчаянно молился, чтобы мама не устроила мне «газовую камеру». Она крикнула мне из гаража, чтобы я шел в дом. Мама ждала меня в ванной, и я понял, что мои самые страшные ожидания оправдались. Я начал глубоко дышать, зная, что вскоре свежий воздух мне очень пригодится.
Но, к своему удивлению, я не заметил ведра и бутылок с жидким аммиаком. «Меня что, не буду наказывать?» - подумал я. Рано радовался. Я исподлобья наблюдал, как мама открывает кран с холодной водой. Странно, но к горячему она даже не притронулась. Когда ванна начала наполняться, мама приказала мне снять одежду и лезть в воду. Я послушался, хотя от страха у меня дрожали руки.
- Глубже! - прикрикнула мама. - Твое лицо должно быть под водой, вот так!
Она перегнулась через край ванны, схватила меня за шею двумя руками и опустила мою голову на дно. Я инстинктивно начал брыкаться, отчаянно пытаясь выбраться из воды и вдохнуть. Но мама держала слишком крепко. Я открыл глаза под водой и увидел, как пузырьки воздуха срываются с губ и устремляются к поверхности, когда я пытаюсь кричать. Я мотал головой из стороны в сторону, а они становились все меньше и меньше. Я начал слабеть. Наконец я отчаянно рванулся и схватил маму за плечи. Наверное, мои пальцы сильно впились в ее тело, потому что она меня отпустила. Посмотрела сверху вниз, пытаясь восстановить дыхание.
- А теперь держи голову под водой, иначе в следующий раз я тебя так быстро не отпущу!
Я послушно погрузился в воду, так, что ноздри еда выступали над поверхностью. Я чувствовал себя как аллигатор в болоте. Когда мама вышла из ванной, я понял, что она задумала. Вода в ванне была нестерпимо холодной, мне казалось, будто я лежу в морозилке. Я так боялся мамы, что не шевелился и продолжал держать голову под водой.
Шли часы, у меня начала сморщиваться кожа. Я не решался прикоснуться к самому себя, чтобы хоть чуть-чуть согреться. Время от времени я высовывал голову ровно настолько, чтобы иметь возможность слышать. Если кто-то шел по коридору мимо ванной, я тут же погружался обратно в ледяную воду.
Обычно этим «кем-то» был Рон, Стэн или Рассел. По дороге в свою комнату они иногда заглядывали в ванную, чтобы воспользоваться туалетом. Братья искоса смотрели на меня, качали головой и отворачивались. Я пытался представить, что меня тут нет, но мне было так холодно, что даже фантазии не спасали.
Перед тем как семья села ужинать, мама зашла в ванную и крикнула, чтобы я вылезал и одевался. Я немедленно выскочил и схватился за полотенце.
- Ну уж нет! - взвизгнула она. - Нечего вытираться, так одевайся!
Я без колебаний сделал все, как она сказала. Пока я бежал на задний двор - именно туда меня отправила мама, - одежда на мне промокла до нитки. Солнце уже садилось, но половина двора еще была достаточно освещена. Я постарался усесться так, чтобы попадать под солнечные лучи, но мама приказала мне перебраться в тень. Так что я сидел в самом углу заднего двора в позе «военнопленного» и дрожал от холода. Я мечтал о нескольких секундах тепла, но мои шансы хоть немного обсохнуть таяли с каждой минутой. Через окно я слышал, как члены «семьи» передают друг другу тарелки, полные еды. Иногда до меня доносились смех и веселая болтовня. Поскольку отец был дома, мама обязательно приготовила что-нибудь вкусненькое. Я хотел повернуться и посмотреть, как они едят, но не осмелился. Я жил в другом мире. И не заслуживал даже искоса глядеть на хорошую жизнь.
Ледяная ванна и темный угол во дворе вскоре стали обычным наказанием. Когда я лежал в холодной воде, мои братья приводили друзей, чтобы те посмотрели на меня. Их друзья насмешливо спрашивали:
- Что он на этот раз натворил?
А братья чаще всего пожимали плечами и отвечали:
- Не знаю.
Осенью начались занятия в школе, и я получил временную передышку. Первые две недели уроки вела замещающая учительница, поскольку постоянная болела. Временная учительница была моложе других преподавателей и оказалась более терпимой и снисходительной. В конце первой недели она раздала мороженое тем, кто вел себя хорошо. В тот раз я ничего не получил, но потом стал стараться и в следующую пятницу меня тоже наградили. Новая учительница ставила нам кассеты с популярными песнями и пела сама. Она нам очень нравилась. В конце учебной недели я не хотел уходить из школы. Когда остальные ученики уже покинули класс, она наклонилась и сказала, что мне придется пойти домой. Учительница знала, что я проблемный ребенок. Я сказал, что хочу остаться с ней. Она обняла меня, а потом поставила песню, которая нравилась мне больше всего. После чего я наконец ушел. Я задержался в школе, поэтому домой бежал быстрее обычного, чтобы успеть с делами по хозяйству. Когда я закончил с уборкой, мама отправила меня на задний двор - сидеть на холодном бетоне.
В ту пятницу я смотрел на плотную серую дымку, скрывшую солнце, и беззвучно плакал. Замещающая учительница была так добра ко мне. Она обращалась со мной, будто я был настоящим человеком, а не куском мусора, валяющимся в грязи. Я сидел, жалел себя и думал, где она сейчас и чем занимается. В тот момент я не понимал, что немножко влюбился.
Я знал, что сегодня вечером я останусь голодным - и завтра тоже. Папы не было дома, так что впереди меня ждали ужасные выходные. Я сидел в холодных сумерках на бетоне и слышал, как мама кормит братьев. И мне было все равно. Я закрывал глаза и видел улыбку нашей новой учительницы. В тот вечер меня согревали воспоминания о ее красоте и доброте.
В октябре моя жизнь превратилась в сущий кошмар. Я не мог добыть еду в школе и стал легкой добычей для всяких задир, которые для забавы колотили меня и всячески издевались. После уроков я бежал домой и там засовывал два пальца в рот, чтобы мама могла проверить содержимое моего желудка. Иногда она разрешала мне приступить к работе сразу после осмотра. Иногда наполняла ванну ледяной водой. А если была в очень хорошем настроении, то устраивала мне «газовую камеру». Когда маму утомляло мое присутствие, она отправляла меня косить газоны, но сперва задавала хорошую трепку. Несколько раз она порола меня собачьей цепью. Было ужасно больно, но я стискивал зубы и терпел. Хуже всего было, когда она била меня по ногам палкой от метлы. Иногда после этого я лежал на полу, не в силах пошевелиться от боли. И потом я шел вниз по улице, толкая перед собой старую газонокосилку, пытаясь заработать деньги для той, которая только что так жестоко со мной обошлась.
Наконец пришло время, когда даже присутствие отца перестало приносить облегчение: мама запретила ему видеться со мной. Надежда на то, что моя жизнь изменится, таяла с каждым днем. Я думал, что останусь маминым рабом до самой смерти. Моя воля слабела, сил бороться уже не было. Я перестал мечтать о том, что Супермен или другой воображаемый герой придет и спасет меня. Я уже понял, что папины обещания вернуться и забрать меня были ложью. Я перестал молиться и думал лишь о том, как дожить до конца дня.
Однажды утром, перед уроками, мне велели зайти к школьной медсестре. Она расспрашивала меня, почему я хожу в такой одежде и откуда взялись синяки на руках. Сначала я отвечал, как учила мама. Потом почувствовал, что могу ей доверять, и начал рассказывать ей правду. Она записала что-то в тетрадь, после чего сказала, что я могу обращаться к ней в любое время, если мне захочется с кем-нибудь поговорить. Позже я узнал, что медсестра заинтересовалась мной не просто так, а после докладов, полученных от замещающей учительницы в начале года.
Наступила последняя неделя октября, а вместе с ней - день, когда мамины сыновья по традиции вырезали узоры на тыквах. Я лишился этой привилегии, когда мне исполнилось семь или восемь лет. Когда настал вечер тыкв, мама наполнила ванну ледяной водой, как только я покончил с домашними делами. Она снова предупредила меня, чтобы я держал голову под водой, и на всякий случай сама меня слегка притопила. Потом она вышла из ванной и выключила свет. Скосив глаза влево, я увидел через маленькое окно, что на улице уже темно. Чтобы время бежало быстрее, я считал про себя. Начинал с единицы, а когда доходил до тысячи, начинал все сначала. Часы шли, и вода постепенно вытекала из ванны. Чем меньше ее становилось, тем больше я мерз. Я зажал руки между ног и прижался к правой стороне ванны. Мама поставила специальную кассету для Хеллоуина (она купила ее Стэну несколько лет назад), поэтому дом оглашали завывания призраков и вампиров, скрип дверей и звон цепей. После того как мальчики закончили вырезать узоры на тыквах, мама тихим, но ласковым голосом рассказала им страшную историю. Чем больше я слышал, тем сильнее я ненавидел их всех. Сидеть, как собака, на заднем дворе, пока они ужинают, было плохо, но лежать в холодной ванне и дрожать, пока они едят попкорн и слушают мамины сказки... от этого мне становилось так мерзко, что хотелось кричать.
В тот вечер мамин голос напомнил мне о прежней мамочке, которая любила меня много лет назад. А теперь даже братья не обращали на меня внимания и не считали человеком. Я значил для них меньше, чем призраки, завывающие на кассете. После того как мальчики отправились спать, мама пришла в ванную. Судя по всему, ее удивил тот факт, что я до сих пор лежу там.
- Замерз? - усмехнулась она. - Так почему бы моему драгоценному маленькому мальчику не вытащить свой зад из ванны и не погреться в папиной кровати?
С трудом двигая закоченевшими руками и ногами, я надел трусы и забрался в папину постель, чувствуя, как промокают подо мной простыни. По неизвестным мне причинам мама решила, что я должен спать в родительской комнате, независимо от того, был папа дома или нет. Сама она спала наверху, вместе с братьями. И я молча радовался, что мне не нужно больше ночевать в холодном гараже. В ту ночь папа пришел домой с работы, но я заснул прежде, чем успел ему хоть что-то сказать.
Наступил конец декабря, но никакого рождественского чуда в моей жизни не случилось. А хуже всего были каникулы - две недели в ненавистном сумасшедшем доме без какой-либо возможности скрыться от мамы. На Рождество я получил роликовые коньки. Я не ждал, что мне вообще что-нибудь подарят, но, как выяснилось, они не имели никакого отношения к празднику. Мама намеревалась использовать их в качестве еще одного способа заставить меня страдать. На выходных, в самый мороз, она отправляла меня на улицу, пока другие дети сидели дома в тепле. Я катался по кварталу, практически околевая от холода - у меня даже куртки не было. Из всех соседских детей только я слонялся по улицам. Наш сосед Тони несколько раз замечал меня, когда выходил из дома, чтобы подобрать газету. Обычно он дружелюбно улыбался мне, прежде чем бежать назад в тепло. В попытках хоть немного согреться, я катался так быстро, как только мог. Я проезжал мимо домов, где жарко топились камины, и больше всего на свете хотел оказаться внутри. Мама отправляла меня кататься на несколько часов; меня пускали обратно только тогда, когда находилось какое-нибудь дело по хозяйству.
В конце марта, как раз в начале пасхальных каникул, у мамы начались схватки, и папа отвез ее в больницу в Сан-Франциско. Я изо всех сил молился, чтобы это были настоящие роды, а не ложные схватки, какие случались и прежде. Ведь если мамы не будет дома, папа меня покормит. И никто не станет бить меня - хотя бы несколько дней.
Пока мама была в больнице, отец разрешил мне играть с братьями. Мне сразу приняли назад в семью. Мы играли в «Стар Трек», и Рон уступил мне роль капитана Кирка. В первый же день папа приготовил бутерброды на ленч, и мне даже дали добавки! Когда папа поехал навестить маму, мы вчетвером отправились к соседке по имени Ширли - она жила в доме напротив. Ширли была очень доброй и обращалась с нами так, будто мы были ее детьми. У нее мы играли в пинг-понг или просто носились по лужайке. Ширли немного напомнила мне маму, ту, которая меня не била.
Но через несколько дней настоящая мама приехала из больницы и привезла с собой нового братика по имени Кевин. Прошла пара недель, и все стало как прежде. Папа дома почти не появлялся, а я снова превратился в козла отпущения, на котором мама вымещала свою злость и недовольство.
Она редко общалась с соседями, поэтому все были немного удивлены, когда мама подружилась с Ширли. Они ходили друг к другу в гости почти каждый день. В присутствии Ширли мама играла роль заботливой и любящей матери семейства, как она притворялась, когда у нас дома проходили собрания скаутов. Прошло несколько месяцев, прежде чем Ширли поинтересовалась, почему Дэвиду не разрешают играть с другими детьми. А еще спросила, за что меня так часто наказывают. У мамы было много оправданий на этот счет. Она отвечала, что Дэвид болен или работает над проектом для школы. Наконец, она сказала Ширли, что Дэвид - плохой мальчик, которого нужно постоянно ругать, иначе он не исправится.
Со временем отношения между Ширли и мамой испортились. Однажды ведьма безо всякого повода оборвала все связи со своей подругой. Сыну Ширли больше не разрешалось играть с моими братьями, а мама ходила по дому и обзывала соседку всякими нехорошими словами. Хоть мне так и так нельзя было ни с кем играть, мне было спокойней, когда Ширли приходила к нам домой.
А потом настало лето. Одним воскресным августовским утром мама зашла в родительскую спальню, где я сидел в «позе военнопленного». Она попросила меня встать и сесть на кровать. Затем сказала, что устала от такой жизни. Сказала, что просит прощения, что хочет вернуть все потерянное время. Я широко улыбнулся и крепко-крепко ее обнял. Когда мама обняла меня в ответ и погладила по голове, я заплакал. Она тоже плакала, а я думал, что плохие времена подошли к концу. Я отпустил маму, слегка отодвинулся и посмотрел ей в глаза. Я должен был точно знать. Пусть она повторит.
- Правда, все закончилось? - робко спросил я.
- Все закончилось, милый. Я хочу, чтобы с этого момента ты забыл все, что случилось. Ты ведь постараешься стать хорошим мальчиком?
Я закивал.
- Тогда и я постараюсь быть хорошей мамой.
После того как мы помирились, мама набрала для меня горячую ванну и принесла новую одежду, которую мне подарили на прошлое Рождество. Прежде она не разрешала надевать ее. Затем мама отвезла нас с братьями в боулинг, пока папа сидел дома с Кевином. На обратном пути мы остановились около магазина игрушек, и мама всем купила по волчку. Когда мы приехали домой, она разрешила мне поиграть на улице с братьями, но я забрал волчок и ушел в родительскую спальню. В первый раз за многие годы - за исключением праздников, когда к нам приходили гости, - я ужинал вместе с остальной семьей. Все происходило слишком быстро, и меня не покидало ощущение, что это просто не может быть правдой. Конечно, я был невероятно счастлив, но мне казалось, будто я хожу по яичным скорлупкам. Я боялся, что в любой момент мама может очнуться и превратиться в ведьму. Но этого не случилось. На ужин я ел все что хотел, а потом она разрешила мне посмотреть телевизор с братьями, после чего мы все отправились спать. Я по-прежнему ночевал в родительской комнате, но мама объяснила это тем, что хочет быть рядом с маленьким Кевином.
На следующий день, когда папа был на работе, к нам пришла женщина из социальной службы. Мама отправила нас с братьями играть во дворе, а сама осталась в доме. Они беседовали больше часа. Перед тем как дама ушла, мама позвала меня назад в дом. Женщина из социальной службы хотела поговорить со мной. Она спросила, счастлив ли я. Я ответил, что очень. Спросила, хорошо ли мы ладим с мамой. Я сказал, что хорошо. И наконец, дама поинтересовалась, била ли меня мама. Перед тем как ответить, я оглянулся на маму. Та стояла позади дамы и вежливо улыбалась. У меня будто бомба в животе взорвалась. Думал, что меня вырвет. Я вдруг понял, почему мама так резко изменила свое поведение, почему стала так хорошо со мной обращаться. Каким же я был дураком! Я настолько нуждался в любви, что с радостью купился на ее обман.
Мамина рука на плече вернула меня в реальный мир.
- Ну, милый, отвечай тете, - сказала она, снова улыбаясь. - Скажи, что я морю тебя голодом и избиваю как собаку. - Она захихикала, надеясь, что дама к ней присоединится.
Я посмотрел на женщину из социальной службы. Щеки горели, я чувствовал, что капли пота катятся по спине. У меня не хватило храбрости сказать даме правду.
- Нет, конечно, - ответил я. - Мама со мной очень хорошо обращается.
- То есть она никогда тебя не била? - уточнила женщина.
- Нет... ну... в смысле, мне попадает, только когда я себя плохо веду, - сказал я, стараясь скрыть правду. Судя по маминому взгляду, этого было недостаточно. Она столько лет вдалбливала в меня правильные ответы, а я все испортил. И женщина из социальной службы тоже почувствовала какой-то подвох.
- Ну хорошо, - тем не менее сказала она. - Я просто заглянула, чтобы поздороваться.
Мама попрощалась с дамой и проводила ее до дверей. После того как женщина ушла достаточно далеко, мама с яростью захлопнула дверь.
- Ах ты, маленький засранец! - завизжала она.
Я машинально прикрыл лицо, а мама ударила меня несколько раз и прогнала в гараж. После того как мальчики поужинали, она приказала мне приступать к уборке. Пока я мыл посуду, я вдруг понял, что не слишком расстроен. В глубине души я чувствовал, что мама обращается со мной хорошо не потому, что любит. Я должен был сразу понять это, ведь она вела себя точно так же, когда приезжала бабушка или кто-то из родственников. По крайней мере, у меня было два хороших дня. Целых два дня за несколько лет - в каком-то смысле оно того стоило. Я вернулся к привычному образу жизни и одиночеству. Теперь я, во всяком случае, не должен ходить по яичным скорлупкам и гадать, когда на меня обрушится крыша. Я снова стал слугой в своей семье.
Хоть я уже почти смирился со своей судьбой, особенно плохо и одиноко мне было по утрам, когда папа уходил на работу. В такие дни он просыпался очень рано - в пять часов. Папа не догадывался о том, что я тоже не сплю. Завернувшись в одеяло, я слушал, как он бреется в ванной, а потом завтракает на кухне. Я знал, что если папа обул ботинки, значит, он вот-вот уйдет. Иногда я поворачивался как раз в том момент, когда он заходил в комнату за сумкой с вещами - он всегда брал ее на дежурство. Он целовал меня в лоб и говорил: «Постарайся не злить ее и не попадаться ей на глаза».
Я, как мог, сдерживал слезы, но в конце концов все равно начинал плакать. Я не хотел, чтобы папа уходил. Я никогда не говорил ему об этом, но, уверен, он и так знал. Когда за папой закрывалась входная дверь, я принимался считать шаги - сколько ему нужно, чтобы дойти до подъездной дорожки. Потому слушал, как он уходит все дальше и дальше от дома. Я легко мог представить, как папа идет вниз по кварталу, чтобы за углом сесть на автобус до Сан-Франциско. Иногда - если мне хватало смелости - я выскакивал из кровати и бежал к окну, чтобы посмотреть на папу в последний раз. Но чаще я оставался в постели, перекатывался на теплое место, где он спал, закрывал глаза и еще долго представлял, что он остался дома. А когда я наконец признавал, что папа ушел, то в груди становилось холодно и пусто. Я очень любил папу. Я хотел, чтобы он всегда был рядом, и тихо плакал, потому как не знал, удастся ли мне снова с ним встретиться.