Ребенок, который был вещью

Мои отношения с мамой изменились внезапно, и похвалу сменило наказание. Временами было настолько плохо, что у меня не хватало сил даже отползти в сторону, - пусть от этого и зависела моя жизнь.
В детстве я, наверное, был более шумным ребенком, чем мои братья. К тому же мне всегда не везло: родители ловили на шалостях и проказах именно меня, пусть даже мы с братьями совершали одно и то же «преступление». Сначала меня просто ставили в угол. К тому времени я уже боялся мамы. Очень сильно боялся. И никогда не просил, чтобы меня отпустили пораньше. Я садился и ждал, когда в комнату зайдет кто-то из братьев, чтобы уже они шли к маме и спрашивали, можно ли Дэвиду пойти поиграть.
К тому времени мама стала вести себя совсем иначе. Когда папа уходил на работу, она целыми днями лежала на диване, одетая в банный халат, и смотрела телевизор. Вставала только для того, чтобы сходить в туалет, налить себе что-нибудь выпить или разогреть остатки еды. Когда она кричала на нас, то ее голос - голос нашей заботливой мамы - превращался в визг злобной ведьмы. Вскоре я уже дрожал от страха, стоило ей всего лишь открыть рот. Даже если она ругала моих братьев, я все равно бежал прятаться в комнату, надеясь, что она вернется на диван - к выпивке и телевизору. Через некоторое время я научился определять, какой будет день, по тому, во что она одета. Я мог вздохнуть с облегчением, если мама выходила утром из комнаты в красивом платье и с макияжем на лице. В такие дни она улыбалась нам.
Когда мама решила, что «стояние в углу» уже неэффективно, она перешла к «наказанию зеркалом». Сначала это было незаметной формой наказания. Она просто хватала меня, прижимала к зеркалу и принималась возить заплаканным лицом по холодному гладкому стеклу. Затем она заставляла меня снова и снова повторять: «Я плохой мальчик! Я плохой мальчик!» Я должен был стоять и смотреть в зеркало. И я стоял, вытянув руки по швам, покачиваясь взад и вперед, с ужасом ожидая того момента, когда по телевизору начнется реклама. Я знал: мама тяжелой походкой пройдет по коридору, чтобы проверить, не ушел ли я от зеркала. И еще раз объяснит мне, какой я отвратительный ребенок. Если братья заходили в комнату и видели, что я стою перед зеркалом, то равнодушно пожимали плечами и продолжали играть, словно меня там не было. Сначала я завидовал им и обижался, а потом понял, что они всего лишь пытались уберечь себя.
Пока папа был на работе, мама часто криками и воплями заставляла нас искать по всему дому какую-нибудь вещь, которую потеряла. Обычно поиски начинались утром и длились по нескольку часов. Меня чаще всего посылали в гараж, который находился под домом. Но даже там я дрожал от страха, слыша, как мама кричит на кого-то из братьев.
Это продолжалось долгие месяцы. В конце концов, никого, кроме меня, больше не заставляли искать потерянные вещи. Однажды я забыл, что именно ищу. И когда робко спросил об этом маму, она ударила меня по лицу. В тот момент она лежала на диване и даже не оторвала взгляда от телевизора. Кровь хлынула из носа, и я заплакал. Мама схватила со стола салфетку, оторвала кусок и запихала мне в ноздрю. «Ты прекрасно знаешь, что мне нужно! - рявкнула она. - Вот иди и ищи!» Я сломя голову помчался в подвал и постарался шуметь как можно громче, чтобы мама не усомнилась в моем рвении. Когда я уже стал привыкать к подобным заданиям, то иногда начинал воображать, будто действительно нашел то, что она потеряла. Я представлял, как поднимусь по лестнице, с гордостью отдам ей эту вещь, а она обнимет меня и поцелует. И потом мы будем жить счастливо, совсем как раньше. Но я так ничего и не смог найти, а мама не позволила мне забыть, что я - дрянной, бесполезный мальчишка.
Хоть я и был ребенком, я не мог не заметить, как она менялась в присутствии отца. С причесанными волосами и макияжем на лице, мама вела себя спокойнее. Я очень радовался, когда папа был дома. Если он не на работе, значит, она не будет бить меня, наказывать зеркалом и отправлять в гараж. Отец стал моим защитником. Стоило ему отправиться в гараж, чтобы поработать, я шел следом за ним. Если он устраивался с газетой в любимом кресле, я садился у него в ногах. По вечерам после ужина мы с папой убирали со стола: он мыл посуду, а я вытирал. Я знал, что, пока я рядом с отцом, мне не причинят вреда.
Однажды, когда папа уходил на работу, я пережил глубокий шок. После того как он попрощался с Роном и Стэном, отец встал на колени, положил руки мне на плечи и попросил быть «хорошим мальчиком». Мама стояла позади него, скрестив руки на груди, и зловеще улыбалась. Я посмотрел в глаза отцу и понял в тот же миг, что я - «плохой мальчик». Мне стало холодно, по спине забегали ледяные мурашки. Я хотел схватить папу и никогда не отпускать, но не успел даже обнять: он встал и вышел из дома, не сказав ни слова.
Некоторое время после папиного предупреждения между мной и мамой все было тихо. Когда отец был дома, мы с братьями обычно играли до трех часов дня. Потом мама включала телевизор, чтобы мы могли посмотреть мультики. А для моих родителей наступал «счастливый час». Папа выставлял на кухонный стол бутылки с алкоголем и красивые высокие бокалы. Резал лимоны и лаймы на дольки, выкладывал на маленькое блюдце рядом с банкой вишен. Они часто пили с трех часов и до тех пор, пока мы с братьями не отправлялись спать. Помню, как родители танцевали на кухне под музыку из радиоприемника. Мама с папой прижимались друг к другу и выглядели очень счастливыми. И в такие моменты я думал, что могу забыть о своих бедах. Я ошибался. Мои беды только начинались.
Спустя пару месяцев, в воскресенье, когда отец был на работе, мы с братьями играли в нашей комнате и вдруг услышали, как мама с криками бежит к нам. Рон со Стэном рванули в гостиную, чтобы спрятаться. А я сразу сел на стул. Мама приближалась ко мне, вытянув руки. Я отодвигался вместе со стулом, пока не уперся в стену. Мама смотрела на меня стеклянными глазами, от нее пахло выпивкой. Я закрыл глаза, и удары стали сыпаться на меня со всех сторон. Попытался защитить лицо руками, но мама не давала мне этого сделать. Казалось, избиение не закончится никогда. Наконец мне удалось прикрыть лицо, но мама схватила меня за руку - и в этот момент потеряла равновесие, резко отступив назад. Она резко дернула меня, я услышал, как что-то хлопнуло, и почувствовал резкую боль в плече. Судя по удивленному выражению лица, мама тоже слышала хлопок, поэтому быстро отпустила меня, развернулась и вышла из комнаты, как будто ничего не случилось. Я придерживал правой рукой поврежденную левую и чувствовал, как она наливается болью.
Вечером мы ужинали перед телевизором. Еда стояла на подносе, но когда я попытался взять стакан молока, то понял, что рука меня не слушается. Пальцы шевелились, но все остальное - от плеча до ладони - безвольно висело вдоль туловища. Я умоляюще посмотрел на маму. Она отвернулась. Я чувствовал: что-то со мной не так, - но был слишком напуган, поэтому молчал. Просто сидел вместе со всеми и смотрел на поднос с едой. В конце концов мама разрешила мне пойти спать пораньше, приказав лечь на верхнюю койку кровати. Обычно я ложился на нижнюю. Рука сильно болела, так что я ворочался до утра, стараясь не тревожить ее, пока не уснул.
Но вскоре мама разбудила меня и сказала, что во сне я упал с верхней полки. По дороге в больницу она вела себя так, будто ее сильно беспокоит мое состояние. Когда мама рассказала доктору о моем падении, по его взгляду я понял, что он ей не поверил. Но я слишком боялся наказания, чтобы признаться. Для папы она приготовила еще более трагичную историю. Ему она красочно описывала, как пыталась подхватить меня, когда я падал. Я сидел у нее на коленях, слушал и понимал, что мама больна. Но страх мешал мне рассказать отцу правду. Я понимал, что если открою рот, то следующий «несчастный случай» будет куда серьезнее.
Школа стала для меня настоящим убежищем. Я с радостью проводил время вдали от мамы. На переменах превращался в маленького дикаря и носился по игровой площадке. Я легко заводил друзей и был очень счастлив в школе. И вдруг, в конце весны, когда я пришел домой после уроков, мама затащила меня в свою спальню. Она стала кричать, что меня оставляют на второй год в первом классе, так как я был плохим мальчиком. Я ничего не понимал - у меня же было больше «счастливых мордочек», чем у кого-либо из учеников! Я слушался учительницу, и она ко мне хорошо относилась. Но мама продолжала вопить, что я позорю нашу семью и буду жестоко наказан. Она решила, что отныне мне навсегда запрещено смотреть телевизор. Я останусь без обеда и буду делать по дому все, что она прикажет. После очередной порции ругани мама отправила меня в гараж, и я стоял там, пока не пришло время спать.
А летом, когда вся семья отправилась в поход, меня оставили у тети Джози. Просто высадили из машины, ничего не объяснив. Я чувствовал себя отверженным, когда смотрел вслед удаляющемуся семейному фургону. Мне было очень грустно и одиноко. Я попытался сбежать из тетиного дома, чтобы найти свою семью. По какой-то причине мне очень хотелось быть рядом с мамой. Далеко я не убежал, а позже тетя сообщила маме о моей выходке. Когда папа ушел на дежурство, я сполна заплатил за плохое поведение. Мама лупила меня и пинала, пока я не упал на пол. Я пытался объяснить, что сбежал только потому, что хотел быть вместе с ними. Пытался рассказать, как сильно скучал без нее, но мама запретила мне говорить. Мне было больно, и я не хотел молчать. Тогда мама схватила кусок мыла из ванной и запихнула его мне в рот. С того момента мне разрешалось говорить только в тех случаях, когда она приказывала мне.
Осенью я вернулся в первый класс - и не слишком огорчился. Я знал больше, чем другие ученики, поэтому стал считаться гением. Поскольку меня оставили на второй год, мы со Стэном оказались в одном классе. В школе мы были лучшими друзьями, а дома... мы оба знали, что лучше ему со мной не общаться.
Однажды я прибежал с уроков, чтобы похвастаться своими оценками. А мама снова затащила меня в комнату и начала кричать, что ей пришло письмо с Северного полюса. И в нем говорилось, что я - «плохой мальчик» и Санта ничего мне не подарит на Рождество. Мама была в ярости, ведь я снова опозорил семью. Я стоял, не понимая, что происходит, а она продолжала жестоко издеваться надо мной. Казалось, будто я живу в созданном мамой ночном кошмаре, и мне остается лишь надеяться, что она в конце концов проснется. На Рождество под елкой я обнаружил всего пару подарков, и те пришли от дальних родственников. Утром двадцать пятого декабря Стэн осмелился спросить у мамы, почему Санта не принес мне ничего, кроме двух раскрасок. Она наставительно произнесла: «Санта дарит игрушки только хорошим мальчикам и девочкам». Я заметил, с какой грустью посмотрел на меня брат. Он тоже заметил нездоровое поведение мамы. Поскольку я до сих пор был наказан, даже в Рождество мне пришлось надеть рабочую одежду и заняться домашними делами. Пока я чистил ванну, краем уха услышал, как ругаются мама с папой. Она злилась на него за то, что он купил мне раскраски «у нее за спиной». Мама говорила, что она отвечает за воспитание «мальчишки», а он поставил под сомнение ее авторитет, сделав ему подарок. Чем дольше отец спорил, тем злее она становилась. Я уже знал, что он проиграет и я останусь совсем один.
Несколько месяцев спустя мама стала вожатой нашего скаутского отряда. Когда к нам домой приходили другие ребята, она обращалась с ними, как с королями. Некоторые потом признавались мне, что хотели бы, чтобы их мамы были похожи на мою. Я никогда не отвечал, но про себя гадал, что бы они сказали, узнав правду. Мама была вожатой всего пару месяцев. Когда она бросила это занятие, я облегченно вздохнул, ведь теперь по средам я мог ходить на собрания в гости к другим мальчикам.
Как-то раз я вернулся из школы, чтобы переодеться в синюю с золотым скаутскую форму. Дома были только мы с мамой, и по выражению ее лица я мог сказать, что она жаждет крови. Для начала она повозила меня лицом по зеркалу в спальне. Потом схватила за руку и потащила к машине. Пока мы ехали к дому, где должно было проходить собрание отряда, она рассказывала, что сделает со мной, когда мы вернемся. Я забился в угол между передним сиденьем и дверью, но это не помогло. Она дотянулась до меня, вцепилась пальцами в подбородок и заставила повернуть голову в ее сторону. Я увидел безумные, налитые кровью глаза. Когда мы подъехали к дому новой вожатой, я жалобно проскулил, что был плохим мальчиком, поэтому не смогу сегодня присутствовать на собрании. Она вежливо улыбнулась и сказала, что будет ждать меня в следующую среду. Больше я ее никогда не видел.
Мы приехали домой. Мама приказала мне раздеться и стать возле кухонной плиты. Меня колотило от смеси страха и смущения. Мама объяснила, в чем заключалось мое отвратительное преступление. Оказывается, она часто приезжала к школе, чтобы посмотреть, как мы с братьями играем на площадке во время большой перемены. Она заявила, что своими глазами видела меня играющим на траве, хотя строго-настрого запретила мне делать это. Я быстро ответил, что никогда не играл на траве. Я знал, что мама ошиблась. Наградой за соблюдение правил и честный ответ была тяжелая пощечина.
Затем мама включила газовые горелки на плите. Она рассказала, что прочитала статью о женщине, которая заставляла своего сыне лежать на горячей решетке. Меня охватил ужас. Мозг словно окоченел, а ноги стали вялыми, как желе. Я хотел испариться. Закрыл глаза, желая, чтобы мама исчезла. Когда ее рука сомкнулась на моей, подобно тискам, я уже не мог толком воспринимать происходящее.
- Ты превратил мою жизнь в ад! А теперь я покажу тебе, что это такое! - визгливо расхохоталась она.
С этими словами она поднесла мою руку к оранжево-синему пламени. Кожа словно взорвалась от жары. Я почувствовал запах горящих волос и паленой кожи. Извивался изо всех сил, но она меня не отпускала. Наконец я повалился на пол, встал на четвереньки и начал дуть на обожженную руку.
- Как жаль, что твоего пьяницы-отца тут нет. Уж он бы тебя защитил! - издевательски прошипела мама. И приказала лечь на плиту сверху, чтобы она могла посмотреть, как я горю.
Я плакал и молил о пощаде. Мне было так страшно, что я даже отважился топнуть ногой в знак протеста. Она не обращала внимания на мои слезы и заставляла лезть на плиту. Я смотрел на пламя и отчаянно надеялся, что газ закончится и огонь потухнет.
Внезапно я понял, что чем дольше сопротивляюсь, тем больше у меня шансов выжить. Ведь скоро с собрания скаутов должен прийти мой брат Рон, а мама никогда не вела себя настолько ужасно, если дома был кто-то кроме нас двоих. Чтобы спастись, я должен выиграть время. Я бросил взгляд на кухонные часы. Секундная стрелка никогда еще не двигалась так медленно. Я принялся жалобно спрашивать маму, зачем она это делает, чтобы сбить ее с толку. От таких вопросов она окончательно вышла из себя и начала колотить меня по всему, что попадалось под руку. С каждым ударом я понимал, что выиграл! Все что угодно лучше, чем сгореть на плите.
Наконец я услышал, как распахнулась входная дверь. Рон пришел. У меня чуть сердце не остановилось от облегчения. Мама резко побледнела. Она поняла, что проиграла.
Я воспользовался моментом затишья, чтобы схватить свои вещи и убежать в гараж. Там я быстро оделся, прижался к стене и стал тихонько плакать. Я всхлипывал до тех пор, пока не осознал, что победил. Я выиграл несколько драгоценных минут. Я использовал голову, чтобы спастись. В первый раз я победил!
Стоя в одиночестве в темном сыром гараже, я впервые думал о том, что смогу выжить. Я решил, что буду использовать любые способы, если это поможет победить маму или переждать моменты ее буйного помешательства. Если я хочу выжить, то должен все продумывать заранее. Мне больше нельзя плакать, как маленькому ребенку. Я не сдамся. В тот день я поклялся, что это чудовище никогда больше не услышит, как я умоляю о пощаде.
В промозглом гараже я дрожал не от холода, а от злости и страха. Мне хотелось кричать, но я решил, что не доставлю маме удовольствия своим плачем. Языком зализал ожог на пульсирующей от боли руке и выпрямился. Наверху мама говорила Рону, как она им гордится и ей не нужно беспокоиться о том, что он станет плохим мальчиком.