l' amour

На Кондратия больно смотреть. Вишневая струйка рассекает светлую бровь на две части и течёт медленно ниже, затрагивая длинные ресницы, слипая их между собой тёплой клейкой массой. Под глазом виднеется наливающийся фиолетово-синей краской свинцовый фингал, а образ дополняет отвратительная гематома на правой стороне живота. Куча царапин, синяков на коленках, даже непонятно откуда взявшихся, вообще не стоят рядом с желто-коричневым боком и разбитой бровью.

На улице противно. Мокрый снег, как только достигает земли, тает и превращается в мерзкие лужи, по которым ходят серые люди с серыми лицами.

Хочется лимонад и Серёжу. Первое у Кондратия в холодильнике стоит на полке — стеклянная вытянутая бутылка с золото-медной жидкостью и маленькими пузырьками, налипшими на стенках и дне. Второе — сидит прямо напротив и с сосредоточено-недовольным выражением лица вжимает не Кондратия и не в кровать, а ватку, пропитанную перекисью, в рассеченную бровь.

Кондратию непомерно хочется почувствовать не тупое жжение на ране, а мягкие губы на шее. Ну, либо, хотя бы, озорное покалывание на кончике языка от приторного лимонада. Он смотрит на Серёжу, видит, что тот обижен и оскорблён тем, что Кондратий вновь ушёл из дома и променял тепло кровати на слякоть улицы, крик толпы и агитационные плакаты.

Кондратий понимает и принимает сторону Серёжи, но не может не ходить на очередные митинги, смирившись со всем и вся, предусмотрительно засунув своё мнение далеко в черепную коробку. Он просто не может молчать. Он и не молчит.

— Живот показывай.

Кондратий через голову стаскивает растянутую футболку с громкой надписью «мы — русские, с нами бог» и видит, что гематома куда больше, чем ему казалась. Серёжа тяжело выдыхает, зарывается руками в свои волосы, тянет от себя темные пряди и ставит локти на колени, часто-часто чертыхаясь. Кондратий даже вину свою немного чувствует, губу нижнюю кусает и молчит. Они оба молчат. Серёжа — потому что уже просто устал говорить про то, как на митингах опасно — ведь он работает в органах и знает, что там происходит и на чем увозят особо раздражительных и недовольных бунтующих. На скорых. А Кондратий молчит, потому что не хочет трепать нервы и так окончательно злого Трубецкого.

Серёжа измученно смотрит то на Рылеева и его изувеченное лицо со страдальчески изломанными бровями и обветренными на холодном ветру губами, то на грязное буро-рыжее пятно, растекающиеся по молочной коже, и про себя решает, что выражение Кондратия слишком довольное и совершенно не раскаивающиеся. Сжимает челюсти и пододвигает к себе аптечку, начиная искать бинты и «троксевазин». Кондратий хочет либо лимонад, либо свалить, потому что такой сережин взгляд ничего хорошего не обещает.

Выдавив прозрачный гель на руку Серёжа придирчиво осматривает бок и дотрагивается до него, начиная легко втирать прохладное лекарство. Кондратий облегченно выдыхает, как чувствует, что Серёжа, похоже, не собирается мстить ему, и улыбается уголками губ.

— Ну что, герой, добился ты чего-нибудь?— издевка в голосе режет слух и заставляет Кондратия обидно поджать губы и недовольно покосился на Трубецкого.

— А ты добился чего-нибудь, когда своей палкой отмудохал человека, отстаивающего своё мнение?

— Во-первых, не палка, а полицейская дубинка. А во-вторых, да, Кондратий, добился. Люди ушли с площади, и митинг прекратился.

— А если бы я полез через ограждение, ты бы меня ударил? — Трубецкой непонимающе поднял голову и убрал с глаз челку, в упор смотря на Кондратия. — Ударил бы?

— Что ты несёшь? Тебя и по голове чтоли стукнули?

— Никто меня не стукал,— Кондратий отвернул голову к окну и поморщился от резкой ноющей боли, когда его одним движением притянули к себе ближе для того, чтобы наложить повязку.

— Прости,— прошептал Серёжа и быстро замотал нижнюю часть живота бинтом, скрывая белоснежной повязкой отвратительные разводы коричневой акварели.

— Сереж, — устало протянул Кондратий и тяжело опрокинул голову на плечо Трубецкого.— Ударил бы?

— Нет, никогда.

— Даже, если бы я полез свергать власть?

— Я бы полез с тобой.

Кондратий благодарно улыбнулся куда-то в район шеи и обвил тело Серёжи руками, заключая последнего в тёплый кокон.

— Почему так холодно? — недовольно шипит Серёжа, бросая убивающий взгляд в сторону окон и не греющий батареи. В Питере — городе, где погода круглосуточно меняется от отметки «терпимо» до «отвратно-убейте-не-пойду-на-улицу», батареи должны работать, как медики учиться. То есть, всю жизнь. Иначе, гражданам прекрасной России придётся жечь костры и проводить шаманские обряды, прыгая около высокого огня и горланя песни, чтобы хоть как-то согреться.

— Почему в конце марта валит чертов снег?— устало выдыхает Кондратий и обнимает крепче, протираясь холодным носом о тёплую кожу шеи и вдыхая глубоко-глубоко.

Серёжа пахнет до одури приятно. Чём-то кофейным, цитрусовым и пряным, будто новый год должен вот-вот наступить. Кондратию это ощущение очень нравится и он прижимается сильнее, стараясь сохранить и запомнить этот запах навсегда.

— Ты не замёрз? — спрашивает Серёжа и получив отрицательный кивок закатывает глаза и тихо произносит. — Идем под одеяло.

Кондратий согласен. Он вообще сейчас в таком состоянии, что согласен на все и поэтому, отпустив Серёжу из объятий, неуклюже встаёт и бредёт к кровати, шлепая босыми ногами по обжигающе-ледяному полу. Трубецкой смотрит на это недоразумение: с взъерошенными волосами, всего побитого и уставшего, с наверняка холодными ногами и больным горлом, — потому что кто кричал провокационные стихи, перекрикивая толпу? Правильно, этот раздолбай.— что хочется подойти, обнять и не отпускать никуда. И на эти сраные митинги, где Кондратий, его Кондраша рискует не только лишиться свободы, но и лишиться жизни. Серёжа волнуется. Серёже очень больно и страшно, когда он разгоняет или удерживает толпу и видит знакомую вихрастую макушку в самом эпицентре событий. Ладно, если бы это случилось один раз. Нет, ему же нужна справедливость и он лезет везде и всегда именно туда, куда лучше человеку бы не соваться.

Серёжа не понимает как так вышло, что он в свои двадцать восемь по уши влюбился в двадцатиоднолетнего студента журфака. Но когда он видит широкую довольную улыбку, слышит заливистый смех и чувствует на шее сбитое тяжёлое дыхание, то понимает, что лучше этого мальчишки, лезущего в неприятности и отстаивающего своё мнение до хрипоты голоса, в мире никого нет.

Серёжа заходит в спальню и ложится рядом с Кондратием, укрывая их двоих одеялом. Кондратий жмётся всем телом, закидывая на Серёжу все конечности и улыбаясь глазами, а Трубецкой думает, что только Рылеев так может: нагло зажимать его везде, даже на улице, целовать, кусать, тереться, жаться, а потом улыбаться солнечно и ярко, ослепляюще своей искренностью и безграничной любовью. Серёжа так не может. Он не может так громко афишировать свою привязанность к Кондратию. Серёжа это делает спокойнее, тише, но ни в коем случае не хуже: целует лаского за ухом, когда Кондратий дописывает в ночи очередную статью; перед уходом на работу дотрагивается до ступней спящего Рылеева и накрывает его поверх одеяла пледом, потому что тот замерз; и низко стонет бесконечное «люблю», когда вбивает хрупкое тело в матрас кровати.

Кондратий звонко чихает и шмыгает носом. Серёжа дотрагивается до его лба, сверяясь с наличием температуры. Горячий. Кондратий своим здоровьем похвастаться не мог. Стресс от учебы, вечно нежданно-негаданно меняющаяся погода в России и привычка ходить на распашку, даже если на улице минус, привели к тому, что парень стал очень быстро заболевать. Даже от сквозняка он подхватывал кашель или насморк, но до победного ходил на учебу, потому что « — ну, Серёжа, мне никак пропускать нельзя. Я же не догоню потом».

— Заболел, — констатирует Серёжа и гладит не спеша по голове, а потом нежно целует в макушку и поднимается с кровати.

— Ты куда?— цепляется за руку Кондратий, не собирающий отпускать Серёжу из под тёплого одеяла.

— За чаем, лекарствами и тёплыми шерстяными носками.

— Не надо.

— Что значит не надо, Кондраш? У тебя температура и ты весь горишь, — в какой момент жизни Сергей — хранитель порядка — Трубецкой превратился в маму утку, носящуюся все время за утёнком, он не понял. Кондратий сел на кровати и, пододвинувшись к Серёже, поцеловал его в место, где соединяются лопатки.

— Спасибо.

Серёжа встал и, пряча улыбку, пошёл на кухню, а Кондратий завернулся в одеяло, закрывая глаза.

Хотелось Серёжу и лимонад. Первое было всегда рядом и являлось самым главным в жизни Кондратия. А второе могло подождать.