| 58 глава |
Ветка яблони завяла через два дня. Они не выбросили её. Юнги аккуратно завернул её в чистую тряпицу и спрятал на дне своего походного сейфа, рядом с парой гильз и первой, нелепой запиской Чимина. Это был их талисман. Напоминание о том, что даже за самой прочной стеной может цвести жизнь.
Но стены их реальности становились всё выше. Генерал, видя их безупречную службу, изменил тактику. Прямые атаки прекратились, сменившись изощрённым психологическим давлением. Он начал продвигать по службе других молодых сержантов, явно демонстрируя, что карьера Чимина, несмотря на все его заслуги, заморожена навсегда. Он стал чаще приглашать Юнги на семейные ужины, настойчиво пытаясь свести его с дочерью своего старого друга, милой и тихой девушкой, чьё присутствие было таким же тонким и безжалостным намёком, как и прицел снайпера.
Однажды вечером, вернувшись с такого ужина, Юнги вошёл в комнату и, не говоря ни слова, швырнул свой китель об стену. Звон оторвавшейся пуговицы прозвучал как выстрел.
—Я больше не могу этого выносить, — его голос был сдавленным, полным беспомощной ярости. —Он не трогает нас прямо, но он везде. Он как тень. Он душит нас этой... этой нормальностью, которую он пытается навязать!
Чимин молча сидел на кровати. Он только что вернулся с ночных учений, под его глазами лежали тёмные тени.
—А что ты предлагаешь? — спросил он безразличным тоном, который звучал страшнее любой ярости.— «Сбежать? Поджечь штаб? Убить его?»
Юнги резко обернулся.
—Я предлагаю перестать это терпеть!
—И ЧТО?— Чимин внезапно взорвался, поднимаясь на ноги. Его сдержанность лопнула, как перетянутая струна. —Кричать на весь плац, что мы любим друг друга? Ты думаешь, это что-то изменит? Они не поймут! Они отправят нас на психиатрическую экспертизу, а потом в тюрьму за «гомосексуализм», сгноят за решёткой, и всё! Ты этого хочешь?
Они стояли друг напротив друга, как два врага, их груди тяжело вздымались. Вся накопленная за месяцы усталость, страх и злость вырвались наружу, но нашли выход не в объятиях, а в первом за долгое время настоящем конфликте.
—Нет! — крикнул Юнги. — Я хочу, чтобы это прекратилось! Я хочу дышать!
—А я хочу, чтобы ты остался жив! — парировал Чимин. — И офицером! Потому что иначе всё это было напрасно! Все эти ночи, вся эта ложь, вся эта боль!
Они замолчали, тяжело дыша. В тишине было слышно, как за стеной кто-то включает воду. Обыденный звук чужой жизни, которая течёт своим чередом, пока их собственная разрывается на части.
Юнги первым отвёл взгляд. Он подошёл к своему кителю, поднял его и стал молча искать оторванную пуговицу. Его руки дрожали.
Чимин наблюдал за ним, и гнев в его глазах постепенно сменился тяжёлым, почти физическим страданием. Он подошёл, встал на колени и подал ему пуговицу, которую нашёл под кроватью.
—Прости, — прошептал он, глядя на пол. — Я не хотел...
—Я знаю, — Юнги взял пуговицу. Их пальцы снова встретились. — И я прошу прощения. Ты прав. Мы не можем сломать систему. Мы можем только... пережить её.
Он потянул Чимина за руку, заставляя его подняться, и прижал к себе. На этот раз в их объятиях не было страсти. Была только глубокая, всепоглощающая усталость и потребность в опоре.
—Он хочет, чтобы мы сломали друг друга, — тихо сказал Юнги ему в волосы. — Чтобы мы начали винить во всём этого друг друга. Чтобы наша любовь превратилась в ненависть от бессилия.
Чимин обнял его крепче.
—Не позволим.
—Нет.
Они стояли так, пока дрожь в их телах не утихла. Конфликт, вместо того чтобы разъединить их, закалил их связь. Они увидели самое страшное — собственный гнев, направленный друг на друга, — и прошли через него.
На следующее утро они снова были безупречны. Но теперь в их безупречности появилась новая, странная черта. На совещании, когда генерал в очередной раз попытался унизить Чимина, косвенно сравнив его с другими сержантами, Юнги не стал молчать. Он, не повышая голоса, привёл точные цифры эффективности его взвода за последний квартал, сухо заметив, что «показатели говорят сами за себя». Это была не защита, а констатация факта. Атака, отбитая с помощью холодной армейской логики.
Генерал посмотрел на сына, и в его глазах мелькнуло нечто новое — не гнев.
***
Прошла неделя с того совещания. Воздух в части сгустился, словно перед грозой. Все, от рядовых до офицеров, чувствовали незримое напряжение, исходившее от генерала и двух его самых безупречных солдат. Это была холодная война, ведущаяся молчаливыми взглядами и безукоризненным исполнением устава.
Однажды поздним вечером, когда Юнги работал над отчётом в своём кабинете, дверь открылась без стука. На пороге стоял его отец. Он был без кителя, в расстёгнутой рубашке, и в его руке он держал не папку с документами, а две стопки и потертую флягу с замысловатой гравировкой.
—Работаешь допоздна, майор, — произнёс генерал, его голос был непривычно усталым. Он вошёл и поставил стопки на стол.
Юнги медленно поднял голову. Он не встал. Это было мельчайшее нарушение устава, но в данной ситуации оно значило больше, чем любое слово.
—Приказ требует исполнения, господин генерал.
Генерал фыркнул, наливая в стопки тёмную, пахнущую дымом и дубом жидкость.
—Приказы... Уставы... Иногда они нужны, чтобы скрывать более важные вещи.— Он отодвинул одну стопку к Юнги. — Выпьешь?
Это была не просьба. Это был очередной тест. Юнги взял стопку, но не отпил. Он ждал.
Генерал осушил свою стопку залпом, поморщился и опустился в кресло напротив.
—Он хороший солдат, твой сержант. Упрямый. Горячий. Но преданный. Таких сейчас мало.
Юнги почувствовал, как по его спине побежали мурашки. Он молчал.
—Я читал его личное дело, — продолжил генерал, глядя куда-то мимо сына, в прошлое. — Сделал себя сам, несмотря на всё, что о нём говорили. Сын моего друга. Хосок изредка приезжает в часть, наблюдает за сыном. У них натянутые отношения. После того, как он прислал сюда его, Чимин люто ненавидит его. И остался он в армии, чтобы не связывать свою жизнь с отцом. Печальная история, но не смотря на это он взял всё самое лучшее от отца — его отвагу, его упрямство.— Он перевёл на Юнги тяжёлый взгляд. — Я не хочу его ломать.
—Тогда зачем всё это?— голос Юнги сорвался, прежде чем он смог его сдержать. — Унижения? Проверки? Эта... игра?
—Потому что я — генерал! — ладонь отца с силой опустилась на стол, заставив стопки подпрыгнуть. — А он — сержант! А ты — мой сын и майор! Здесь нет места для... для этого!— Он не смог подобрать слово, лишь махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Я пытался заставить его уйти. Он не ушёл. Он был хорошим, пока не стал посягать на тебя. Я пытался заставить тебя отступить. Ты не отступил. Вы оба... вы оказались крепче, чем я думал.
Он снова налил себе, на этот раз не предлагая сыну.
—Я не могу принять это. Никогда. Но... я не могу уничтожить двух лучших бойцов из-за своих принципов. Это было бы предательством по отношению к части.
Юнги сидел, не двигаясь, пытаясь понять, к чём клонит его отец. Это была капитуляция? Новая уловка?
—Завтра приходит приказ о проведении секретных учений «Валькирия». Полевой выход на две недели в район Северного хребта. Экстремальные условия, отработка действий малых групп в изоляции. — Генерал выпил вторую стопку и медленно поднялся. — Командование группой «Альфа» я поручаю тебе, майор. Твоим заместителем и командиром разведдозора будет сержант Чимин.
Он посмотрел на сына, и в его глазах не было ни любви, ни одобрения. Лишь холодное, профессиональное признание.
—Там, на хребте, нет генералов и сержантов. Там есть только задача и солдаты, которые должны её выполнить. Как они это сделают — их личное дело. Понятно?
Юнги понял. Это не было разрешением. Это было временной передышкой. Две недели вне зоны досягаемости, вне уставов, вне прицельных взглядов. Две недели, чтобы быть просто Юнги и Чимином, пока они выполняют боевую задачу. Это был самый циничный и самый милосердный жест, на который был способен его отец.
—Так точно, господин генерал, — тихо сказал Юнги, наконец поднимаясь. — Задача будет выполнена.
Генерал кивнул и направился к двери. На пороге он остановился, не оборачиваясь.
—И, Юнги... — он впервые за много лет назвал его по имени с теплотой, без звания. — Северный хребет... там бывают лавины. Будьте осторожны».
Дверь закрылась. Юнги остался один. Он подошёл к окну и увидел внизу, на плацу, одинокую фигуру Чимина, который проверял посты. Он знал, что должен будет сообщить ему новость. Но не сейчас. Сейчас он просто смотрел, чувствуя, как камень, месяцами лежавший у него на груди, наконец сдвинулся с места, открывая путь не воздуху свободы, а воздуху временного, хрупкого перемирия.
Они не получили благословения. Они получили отсрочку. И две недели в горах, вдали от всего, могли стать для них как раем, так и новой, ещё более суровой проверкой. Но теперь они шли на эту проверку вместе, и не как преступники, а как солдаты, получившие сложнейшее задание. И они были намерены его выполнить. Любой ценой.
***
Следующие двадцать четыре часа пролетели в вихре подготовки. Секретные учения «Валькирия» были легендой среди офицерского состава — сложнейшие, с максимальным уровнем приближения к боевым условиям. Отбор был жесточайшим. То, что Чимин попал в список, было знаком, который все прочитали правильно.
Вечером, за несколько часов до выезда, Юнги нашёл Чимина в оружейной, где тот проводил финальную проверку снаряжения. В воздухе витал запах оружейного масла и напряжения.
—Ты знал? — тихо спросил Юнги, прислонившись к косяку. — Про нашего отца? Про своего отца, что он приезжает?
Чимин не поднял глаз от прицела снайперской винтовки, но его пальцы на секунду замерли.
—Догадывался. Генерал... он всегда ко мне присматривался как-то иначе. Не только как к солдату. Сначала было теплое отцовское отношение, но потом... Спроси однажды, почему он так ко мне придирается, а в глаза посмотри — увидишь там не злость, а... досаду. Как на неоправдавшееся ожидание.
Он отложил винтовку и наконец посмотрел на Юнги.
—А ты? Ты знал?
—Нет. Никогда не говорил.— Юнги покачал головой. Эта новая связь, протянувшаяся из прошлого, делала их нынешние отношения ещё более сложными и болезненными. — Он пришёл вчера. Рассказал. Сказал, что ты... «слишком много взял от отца». До этого я только знал, что твой отец сюда тебя впихнул.
На губах Чимина дрогнула горькая ухмылка.
—Значит, я всё-таки оправдал его худшие опасения? Генеральский сын и отпрыск гуляка от папаши бизнесмена... Звучит как начало плохого анекдота.
—Звучит как начало нашей личной войны, которую мы, кажется, только что выиграли. Пока что, — поправил его Юнги.
Они погрузились в бронированный вездеход затемно. В кузове, кроме них, было ещё пять бойцов — лучшие из лучших, прошедшие жесточайший отбор. Их лица в свете тусклого фонаря были серьёзны и сосредоточенны. Дорога заняла несколько часов. Юнги и Чимин сидели на противоположных скамьях, их колени почти соприкасались от тряски, но они не смотрели друг на друга. Они были майором и сержантом. Командиром и его заместителем.
Когда колонна остановилась на стартовой точке, в глубоком ущелье у подножия Северного хребта, и бойцы начали разгружать снаряжение, Юнги отозвал Чимина в сторону, за огромный валун, скрывавший их от чужих глаз.
—Вот и всё, — сказал Юнги, глядя на покрытые снегом пики, вырисовывающиеся в предрассветной мгле. — Две недели. Приказ — провести разведку условных позиций противника и выполнить диверсионные задания. Никакой связи с частью. Полная автономия».
Чимин смотрел не на горы, а на него. В его глазах, наконец, без прикрытия и страха, горело то самое, дикое и преданное пламя.
—Значит, здесь нет генералов? — тихо спросил он.
—Здесь нет генералов, — подтвердил Юнги.
Он сделал шаг вперёд. И это был уже не майор, делающий шаг к сержанту. Это был Юнги, делающий шаг к Чимину. Он медленно, почти с нерешительностью, прикоснулся к его щеке, снимая с ресниц налипшую снежную крупинку. Этот простой, невинный жест в условиях суровой военной операции был более интимным, чем любая страсть.
Чимин прикрыл глаза, прижавшись щекой к его ладони. Его плечи, всегда такие напряжённые, наконец расслабились.
—Боже, как же я устал, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала вся накопленная за месяцы усталость.
—Я знаю, — прошептал Юнги. — Я тоже.
Они постояли так несколько мгновений, в тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра в ущелье. Это был их первый по-настоящему свободный вздох. Неуместный, опасный, окружённый снегами и вражескими «условными позициями», но — свободный.
За валуном послышались шаги и голос одного из бойцов:
—Майор, группа готова к выходу!
Они одновременно отстранились. Маски вернулись на лица, но теперь под ними было не отчаяние, а твёрдая решимость.
—Сержант, строите группу. Выдвигаемся по маршруту «Альфа» через десять минут, — сказал Юнги, его голос вновь приобрёл командирскую твёрдость.
—Так точно, майор!
Чимин развернулся и ушёл, его фигура сразу стала собранной и энергичной. Юнги посмотрел ему всё, а затем поднял глаза на суровые, безмолвные вершины. Они были в ловушке. Но впервые эта ловушка была больше похожа на убежище. На две недели эти горы станут их миром. Миром, полным опасностей, лишений и тяжёлой работы. Но их миром. И они были готовы защищать его так же яростно, как защищали свою тайну. Только теперь им не нужно было прятаться. Им нужно было просто выжить и выполнить задачу. Вместе.
_______________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
_______________________________________