2 история
Небольшие пузырьки бурлили в самом низу бокала, создавая искрящийся розовый водоворот. Безумно кислый, кстати. Антон не понимал, зачем он пьёт уже третий бокал шампанского, — или что это вообще такое? — если его на дух не переносит, но лучшего занятия для себя он пока не нашёл. Шаст стоял около барной стойки, с натянутой улыбкой перекидываясь парой слов с каждым, кто подходил за ещё одной порцией выпивки, и притворялся, что правда заинтересован всеобщим новогодним настроением.
Вообще-то, у Антона сегодня корпоратив. Он должен радоваться, как и все остальные, ведь впахивал намного больше, чем эти самые «все остальные». Но его радость омрачает ужасный интерьер. Поувольнять бы всех этих заслуженных дизайнеров к чёртовой матери. Даже Антон с его профессиональным, но неидеальным вкусом чувствует, что что-то не так в этом надоевшем красном и пошлом золотом. А про белоснежные гирлянды лучше даже не заикаться.
Один только холод, множество опьяневших тел, болтающих о чём-то своём, и Антон, одиноко стоящий и завершающий всю эту новогоднюю концепцию. Звезда на ёлочке. Какая прелесть. Только ужасно уставшая, с синяками под глазами и недельной щетиной. Не то что всегда идеальный Арсений. Кстати, причина номер два, по которой этот вечер проходит ужасно. Идеально красивый Арсений с длинными стройными ногами в облегающих джинсах, в футболке, конечно же, своего бренда и с каким-то ядрёно-жёлтым коктейлем в руках. Лучше бы шампанское, честное слово.
Антон уже перепробовал всю приторную смесь, что можно было взять в баре. И где только обещанный коньяк? Шеминов снова испоганил ему весь праздник. Он уверял, что на этом корпоративе будет парочка бутылок хорошего алкоголя, приготовленных специально для Антона, который, повторим ещё раз, заслужил, складываясь во все существующие и несуществующие позы, а потом сидел ещё полночи над ретушью. Когда-нибудь работа его добьёт. Но только после Арсения, что не должен тут быть, — вторая вещь, которую пообещал Стас. И довольно оправданная, потому что Попов не числится в их штате. Он не работник их студии. Он модель, лицо множества обложек и главная боль Антона. А как ещё можно себя чувствовать, когда ты можешь смотреть на столь идеального и красивого человека только через объектив камеры? И больше никак. Антон на него ужасным образом запал. Бесповоротно. Поэтому сейчас стоит и нервно смотрит на то, как Арсений крутится рядом с Оксаной — визажисткой — и снимает глупые видео под песню, слова которой он постоянно путает. Если бы Антон не знал Арсения, то подумал бы, что он флиртует с Фроловой. Нет, Попов и правда флиртует со всем, что движется, но он гей. Сам зачем-то сказал об этом Шасту. И подмигнул. У Антона тогда сердце чуть не остановилось. Арсений Попов ему противопоказан. И ревность к нему тоже, но Антон не может не ревновать, когда Оксана с Арсом так близко друг к другу. Хочется подойти и увести Арсения с собой за ручку куда-нибудь подальше. Чтобы остались только они вдвоём. И больше никого. Антон отворачивается. Он не может больше смотреть на это. Лучше пусть смотрит на что-нибудь другое. К примеру, на Шеминова, который отплясывает так, будто музыки и вовсе не слышит. Так вот какая сука украла его коньяк. Теперь всё ясно. С коктейльчиков так не накидаешься.
— Повторите, — Антон поворачивает голову, как только слышит чужой голос. Арсений, конечно же, собственной персоной. Стоило оторвать от него взгляд, и он тут как тут. Стоит, облокотившись о барную стойку, и улыбается своей лисьей ухмылкой. Арсений вездесущ. И иногда его слишком много. — Сам написал или кто-то подсказал?
— Чего? — Шаст пару раз моргает, пытаясь прийти в себя. Он залип. Снова. Арсений для него не панацея. Арсений для него чума, которая зажала меж пальцев пресловутую новогоднюю открытку.
— Можешь не отнекиваться. Я знаю, что это ты мне подкинул.
— Оксана меня сдала? — Шаст тихо ругается. Так и знал. Эта девушка рот на замке держать не умеет, особенно когда палит то, как кто-то подкидывает что-то в сумку его друга. Именно Фролова привела Арсения в их агентство, где его увидел Стас и уговорил на сотрудничество. Антон до сих пор не понимает, как. И Попову с его «только ради тебя согласился» не верит. Арсений всегда несёт подобную чушь и слишком много флиртует. Арсению верить нельзя.
— Нет, она хорошая девочка, а вот ты — дурачок, который подписался, — ладно, прости, Оксана, Антон был неправ, берёт свои слова назад и бла-бла-бла. Арсений подходит поближе и суёт ему в руку ту самую открытку, на которой немного резковатым, но вполне разборчивым почерком, написан стих. Написан и подписан. Антон хочет в этот самый момент ударить себя по лицу, при этом разбив всю черепную коробку вдребезги. Чтобы уж точно. Шаст слишком много пашет. Настолько, что в три часа ночи, закончив с ретушью фотографий Арсения, он ещё долго смотрит на них, а потом берёт ручку и полностью заполняет обратную сторону глупой открытки, на которой изображён бородатый старичок в ярко-красных трусах. Ладно, у Антона тоже со вкусом всё плохо.
— И как тебе?
— Честно? Ужасно. Ты знаешь, что такое рифма, или совсем потерялся в моих бездомных лазурных глазах?
— Иди нахуй, — Антон отталкивает Арсения и направляется к выходу. Действительно! Пошёл куда подальше этот ваш Арсений Попов с его фарфоровым лицом, с носом самой прелестной в мире формы и ужасно мелодичным голосом. Про его руки лучше не заикаться. Так и до инфаркта недалеко. И про пальцы, что резко хватают Антона за предплечье, разворачивая, тоже.
— Может, прогуляемся? — Шаст хмуро смотрит на Арсения, но кивает. Он всё равно хотел покурить.
Но это Антону не удаётся. Арс тянет его к главной площади, как только они выходят на улицу, и поскальзывается буквально на каждом шагу. Это не он много выпил, это Петербург вспомнил свою истинную зимнюю форму, где из праздничного только ёлка на Дворцовой и мерцающие на каждом шагу украшения. Никакого снега. Никакой романтики. Дёшево, сердито и грустно. В самых лучших российских реалиях. Но Антон об этом не думает. Он осторожно держит Арсения за руку и наслаждается тем, что они сейчас близко-близко, ощущая бесконечный трепет.
Его больше не жжёт изнутри. Его заполняет тепло и приступы смеха, когда Арсений всё же падает на свой прекрасный графский зад, который он в зале качает вместе с Оксаной. Две подружки. Шаст помогает Арсу встать и осматривает его на предмет повреждений. Всё в порядке. Только его ужасные очки улетели в сторону. Безвкусная вещица, кстати. Хотя не Антону судить. Единственная хорошая часть в нём — любовь к Арсению, который выдыхает горячий воздух прямо ему в лицо. Тянет чем-то сладким. Может, карамелью. У Шаста ужасно с запахами после того, как он болел ковидом почти месяц, получая один положительный тест за другим. Работал из дома без возможности увидеть Арса через объектив своей камеры. У него чуть ломка не началась. Он слишком зависим. Поэтому даже не дёргается, когда Арсений привстаёт на носки и укладывает свои прохладные ладони на его красные щёки, притягивая и мягко целуя. Благодарность за спасение его величества. Прямо по середине Дворцовой, среди множества людей. Арсения они не волнуют, поэтому он протестующе мычит, когда Антон пытается отстраниться и что-то сказать.
Ладно, будь по-твоему. Арсений для него не панацея. Арсений для него чума. Антон кладёт руки ему на бока, забираясь пальцами под короткую куртку. Какой модник. Только застудит себе всю поясницу и не сможет больше складываться в неизведанные этим миром позы. А значит, и Шаст не сможет его больше снимать. Это точно будет главная потеря в его жизни.
Арсений для него болезнь и безумное новогоднее чудо, что убирает свой дешёвый флирт и язвительность в сторону, вцепляясь пальцами в кудрявые волосы на затылке. Он тянет ближе к себе, и Антон повинуется, думая, что таким образом они скоро станут одним целым. Строгий голос окликает их обоих несколько раз, но Шаст даже не думает о том, чтобы отпустить чужие бока. Ему и не нужно. Арсений мягко отстраняется сам и тянет его за руку. Молчаливая просьба о побеге ото всех косых взглядов. Антон скользит, спотыкается, следуя за ним, и в конце получает сильный толчок в грудь. Его прижимают к стене и продолжают жадно целовать, сжигая заживо своими прикосновениями. Арсений для него сбывшаяся заветная мечта и хрупкая реальность. Не панацея, а чума.