41
Он сидел, опершись спиной на подушки, чуть нахмуренный — от боли, от бессилия, от собственных мыслей. Следил за её движениями. Она меняла бинты быстро, уверенно, но пальцы дрожали. Лицо уставшее, бледное, волосы кое-как собраны в пучок.
— Дэни на капельнице, — выдохнула она, не поднимая глаз. — Температура чуть упала, но всё равно держится… врачи сказали — ещё пару дней точно в больнице.
Она молчала, отрезая ленту бинта. Он не ответил. Только чуть напряг руку, которую она перевязывала, будто хотел схватить её, остановить.
— Ты сама как? — спросил наконец, голос низкий, хриплый.
— Устала, — коротко. Потом добавила: — Но держусь. Ради вас.
Он закрыл глаза на секунду. Ему невыносимо было видеть её такой. Сильную, но на грани. Без сна, с переживаниями, с тенью под глазами, которую не скрыть даже светом утра.
— Донни… — тихо. — Ты не должна всё тянуть одна.
— А кто, если не я? — она посмотрела на него. — Ты лежишь, сын в больнице… Если я рухну — всё рухнет.
Он протянул руку и всё-таки дотронулся до её локтя:
— Не смей рушиться. Мы с тобой. Всегда.
Ночь была тишиной. В особняке все давно уснули, и только слабый свет из ночника в спальне Димы мягко освещал его профиль. Он едва дышал от боли, с трудом переворачиваясь на бок. Но вдруг — с грохотом распахнулась дверь.
— Дима! — голос Мадонны прорезал ночь, как крик отчаяния. Она влетела в комнату босиком, в каком-то старом свитере и с растрёпанными волосами, как будто её только что вырвали из кошмара. Но это был не сон. Это была реальность.
— Дэни… на операции! — она рухнула на колени рядом с кроватью, всхлипывая. — Он еле дышит… его подключили к аппарату! Голос сорвался, будто рвался вместе с ней.
Её плечи тряслись, пальцы сжались в кулаки. Она пыталась выговорить всё — и не могла. Она не плакала так с рождения сына. Но сейчас — истерика, грани сломлены, сил нет совсем. Слёзы лились нескончаемо, и даже дыхание сбилось.
Дима резко сел, хотя боль тут же скрутила его, он зашипел, но проигнорировал — не в этот раз. Его глаза были полны тревоги, и впервые за долгое время — паники. Он посмотрел на неё, не зная, кого утешить первым — её или себя.
— Донни… посмотри на меня. Посмотри, блядь! — сказал он резко, почти выкрикнул, но не злобно — просто чтобы она не растворилась в этом ужасе. — Он сильный. Ты сильная. Мы это пройдём. Всё будет хорошо. Слышишь?
— Ты не можешь обещать это! — вскрикнула она в ответ, хватаясь за его руку. — Я не могу потерять его! Я не выдержу, Дим, я не смогу…
Он притянул её к себе, несмотря на боль, и заключил в объятия.
Их обоих било дрожью.
Их обоих сжигал страх.
Но сейчас они были вместе.
И значит, ещё держались.
Дверь распахнулась с грохотом, как в кино, когда время останавливается.
В комнату вбежала Настя — её помощница, взволнованная до предела. Она едва дышала, пальцы дрожали, лицо бледное, глаза покраснели — будто сдерживала слёзы, но теперь уже не могла.
— Дэниэл… сейчас на операционном столе, — проговорила она с трудом, почти шепотом, словно каждое слово было лезвием. — Шансов мало. Врачи делают всё, что могут… но они не дают обещаний. Совсем.
На секунду в комнате повисла мёртвая тишина. Ни звука, ни движения — будто мир остановился. Только еле слышный хрип дыхания Димы и сдавленные всхлипы Мадонны.
Мадонна подняла на Настю пустой взгляд. Как будто слова не дошли. Или дошли — но не туда. Она стояла вцепившись в край кровати Димы, пальцы побелели от напряжения. Потом её колени подкосились, и она медленно опустилась на пол.
— Нет… нет… нет… — шептала она, качаясь взад-вперёд, будто пытаясь согреть себя, успокоить, заглушить боль, которая уже выла внутри неё. — Он… он же мой ребёнок… Он ещё такой маленький…
Дима сжал зубы, его руки сжались в кулаки. Он смотрел на Настю, как на палача, хоть знал — она просто передала то, что сама услышала. Но для него эти слова стали самым страшным ударом.
— Позови врача. Любого. Прямо сейчас. Пусть звонят в лучшие клиники, пусть везут кого угодно, я заплачу, я… — начал он, срываясь, голос стал сиплым.
Настя молча кивнула и выбежала обратно.
Мадонна ползком подползла к нему, прижалась к его руке и продолжала плакать. Она не кричала — просто текли слёзы. Молчаливые, страшные. Такие, которые остаются в памяти навсегда.
Мадонна подняла взгляд, покрасневшие глаза блестели от слёз, но в них горела решимость.
— Я поеду к нему. — голос дрожал, но был твёрдым, словно в ней проснулась львица, мать, готовая разорвать весь мир ради своего сына.
Дима с трудом поднял голову с подушки, его лицо исказила боль, но в голосе прозвучала та же жёсткость, что всегда.
— Ты на ногах стоять не можешь. — холодно и прямо, будто хотел отрезвить её. — Ты думаешь, что поможешь ему, если сама упадёшь в обморок прямо в реанимации?
Она молчала. Только стиснула челюсть.
— Сядь. Подыши. И если ты вырубишься по дороге туда — что будет с ним тогда? С нами? — он говорил тихо, но каждое слово било точно в цель.
— Я должна быть рядом с ним, Дима. — прошептала она, сжав его ладонь. — Он может… Он может подумать, что мы его оставили… что мама не пришла…
Он закрыл глаза. Словно от боли. Не только физической — моральной. Он знал, как это — чувствовать себя покинутым.
— Ты поедешь. — выдохнул он наконец. — Но с охраной. И только когда врачи дадут добро. Ты мне нужна. Живая. Целая. Без тебя он… — он замолчал.
Мадонна наклонилась к нему, прижалась лбом к его.
— И ты мне нужен… оба вы. Без вас меня нет.