Drabble || Liskook

Когда великие боги бьются за руки красавиц насмерть, цари и герои добиваются их взглядов, простые конюхи этих самых богов, царей и чемпионов, работают на благо Греции, чтобы завтра бог смог подарить людям прекрасную погоду, царь даровал людям свою справедливость, а колесница чемпиона привела его к победе. Что остаётся великим красавицам?
Нежно воздыхать по смуглой шее конюха, по которой медленно, сверкая в лунном свете, льётся трудовой пот. По его чёрным кудрям, что чернее грозовых облаков громовержца Зевса. По его мощным широким плечам, в которые хотелось вцепиться хрупкими белыми пальцами и не отпускать от себя.
За ним наблюдали давно. Такие люди, как он, могли не подымать глаза, чтобы узнать, что за ними следят. Они это замечали краем глаза, чувствительно реагировали на малейшие шорохи поблизости. Но работа не позволяла отвлечений. Даже на её высокую стройную фигуру, прислонившуюся к деревянной стене конюшни. Это ей, невесте победителя, разрешалось всё. Каждый её день проходил свободно. Она пела, танцевала, гуляла в садах, посещала рынок, общалась с милыми служанками, собирала цветы, пила вино, играла в нелепые игры. Беззаботная и нежная, словно облако. Теперь, в позднюю ночь ей захотелось посмотреть на него. Нового раба своего будущего мужа. Её будущего раба.

Она задумчиво, накручивая белые локоны на длинные пальцы, смотрела на него. Глаза её мигали отражавшимся в них светом двух зажжённых факелов. Он видел её боковым зрением. Она стояла подобно привидению, вышедшему из царства мёртвых. Интересно ли ей было смотреть, как расчёсывают гриву лошади? Или она ждала чего-то иного? Он не смел поворачивать к ней головы. Красота великих создана для других великих, а простых смертных она погубит. Или же подтоклнёт к гибели.

Лошадь мирно жевала сухую траву, наслаждаясь его расчёсыванием. Время от времени она благодарно фыркала. Эта красота привлекала раба больше, чем красота девушки. В девушках сидели демоны, а в лошадях — только добро и искренняя благодарность человеку, который заботится о них. Закончив расчёсывать лошадь, он потрепал её по спине, погладил, улыбнулся ей. Ей нравилась ласка. Ей нравилась его любовь. Он отошёл, чтобы добавить ей в кормушку сухой травы, а возвратясь, обнаружил богиню, уже стоявшую около лошади и нежно гладившую её по спине.

— Красивая, Спарта, — сладко приговаривала богиня, — умница.

Лошадь дружелюбно фыркнула и принялась за новую траву. Конюх ревниво кинул ей последние остатки травы в руке, глядя на богиню холодными, пустыми глазами.

— Как твоё имя ? — выразительные глаза красавицы обратили свой нежный взор к нему.
Его сердце не нашло отклика на этот взор. Он сухо выдавил:

— У меня нет имени.

Невеста его господина вскинула тонкие светлые брови в удивлении. Но потом она вновь посмотрела нежно и ласково:

— Что ж, я вовсе не обязываю тебя отвечать на мои вопросы. Ты от меня не зависишь. Но я не верю, что у столь прекрасного юноши нет имени.

— Боги не одарили меня красотой, а родители именем, — устало вымолвил он.

Пустые разговоры были обычными для знати. Они называли это философией и могли предаваться ей днями и даже неделями, в то время как простой народ говорил мало и только по делу.

Лалиса. Облачная. Вся сотканная из нежных небесных завитков. Она нравилась господину тем, что была наивна и легка, простосердечна и столь же глупа, мало в чём понимала. В её голове, вполне возможно, витали облака.

— Хорошо ли тебе живётся с твоим господином ?Добро ли он с тобой поступает? — Голос Лалисы заставил кожу раба покрыться мурашками.

Конюх нахмурил густые чёрные брови. Его лицо, исполосанное шрамами, обветренное, заросшее щетиной, угрюмое и серьёзное было результатом жизни у своенравного господина. Он выдохнул пар. Разве недостаточно взглянуть на его лицо, чтобы понять, что жизнь его безвольная, несчастливая? Но эта жизнь ещё не являла собой самый ужас рабьей жизни.

— Ты меня боишься? — тихо спросила она, слегка коснувшись его руки, лежащей на спине лошади, пальцами.

Ему не хватило воздуха на ответ. Боялся ли он? Боялся ли он ту, что обмывала свою кожу молоком, обливала её оливковым маслом, пела песни, не была приспособлена ни к какой физической работе. Боялся ли он ту, с которой расправиться не составило бы труда. Она бы не убежала, не спряталась.

Он боялся того, что её пальцы всё больше обхватывали его руку, и он не знал, что с этим делать. Беспомощная, красивая, она сейчас шла на более опасное сближение с ним. Воспитанным физическим трудом крепким мужчиной, в руках которого была бы хрупкой игрушкой или глиной, гибкой, следовавшей бы всем его движениям.

Селена бросала свои лучи на их руки, так цепко соприкоснувшиеся на спине лошади. Раб одёрнул свою и посмотрел на луну. Она приобретала красноватый оттенок. И всё равно в эту ночь никто не мог бы увидеть наедине раба и его будущую госпожу, кроме высокой луны, мерцающей диким огнём на небе. Словно бы её околдовала Афродита.

— Меня не стоит бояться, — прошептали розовые пышные губы, напоминающие ему два лепестка нежного цветка. Она была рядом. Оставалось миновать лошадь, и её стан попал бы в его руки.

— Я не боюсь, — ответил ей его настоящий смелый голос. — Чего ты хочешь?

Она опустила взгляд. Свет луны лёг на блестящие чёрные ресницы.

— Побыть с тобой. — Ответила Лалиса. Лепестки её губ распустились в доброй улыбке.

Раб вздрогнул. Здесь. В его одиноком пристанище. Она бессовестно разорвала тишину ночи своими словами. Не имея совершенно ни одной мысли о своём будущем женихе. Её гладкие пальчики вновь завладели его чёрствой рукой, воздействуя медленными щекочущими движениями на мысли и душу.

Она была идеалом красоты: греческий профиль; бронзовыйзагар на коже; пушистые волосы цвета темнее солнца, разбросанные по оголённым худым плечам. В определённых кругах её называли гетерой*, кто-то — хорошенькой продажной женщиной, которую его хозяин выкупил у работорговцев на рынке. Но конюх знал, что за её руку в Олимпии разгорелась настоящая война. В борьбе соперники душили друг друга, на колесницах старались столкнуть другого, диски и копья летали прямиком к богам. Говорили, её соткала из солнечного света сама Гера. А за работу Геры многие отдали бы свою жизнь.

Раб рассмеялся . Сложные крепости сдаются не генералам, а их простым солдатам, причём сами собой.

Он, охнув, сел на соломенный стог, положил руки под голову и прикрыл усталые глаза. Во всём теле ощущалась грубая ломота. Тянуло спать. Лалиса не уходила. Ветер качал её белую юбку, открывая стройные длинные ноги, гладкие настолько, что блестели в лунном свете.

Спина его, не разгибавшаяся за весь день, наконец-то потянулась, хрустнули кости. Лалиса осторожно упала лёгким облаком на пол, рядом с ним. Совсем близко.

— Неужели тебе удобно спать на колючей сухой траве? — спросила она, поправляя юбку тоги, чтобы она не открывала лишний раз её прелестные места.

Раб приоткрыл глаза, кажущиеся здесь бесконечно чёрными, как сам Эреб. Солома — его единственная постель, была более чем желанна и мягка. Она казалась ему пухом.

Лалиса никогда не была ни гетерой, ни продажной женщиной. Она умело танцевала на праздниках, развлекая гостей, играла на арфе, пела песни о славных героях, заставляя плакать даже самых чёрствых слушателей. Её мать ходила в жрицах. Потом её выкрал из храма Геры один из воинов афинской армии и забрал навсегда к себе. От матери Лалиса научилась всем искусствам. Но училась ли она искусству любви, никто ещё не знал, поскольку юная Лалиса только-только была должна выйти замуж.

Впрочем, Господина это мало беспокоило. Трудно сказать, вспоминал ли он часто про свою будущую жену, ведь каждый день она оставалась без него. Трудно сказать, любила ли она его. Её отец мог выдать её ради богатства за чемпиона олимпиады. В этом случае послушные девушки скромно коротают свой долгий век, полный невзгод, обид, отсутствия любви и уважения. Рабам не дано судить господ. Поэтому конюх никогда не принимался делать какие-либо умозаключения о жизни господина. Этот господин для него просто существовал.

Лалиса робко подвинулась к соломе. Её глаза горели. Так близко он не видел её глаза с тех пор, как увидел первый раз на дорожке, ведущей к дому его хозяина. Смущённую, но счастливую её вели под руки несколько служанок. Сзади шли родители, а впереди, им навстречу, одетый во все свои прекрасные латы, шёл чемпион. То пересечение взглядов проскользнуло слишком быстро. Лалиса , подняв глаза, заметила наблюдающего за ней конюха, а потом сразу же опустила их. Негоже было заглядываться на кого-то порядочной невесте. Тем более, на раба, потеющего и устающего. Больше они не виделись. И не встречались взорами. Только он наблюдал за ней. Как дикие звери наблюдают за своей жертвой, так и он: иногда, сидя в кустах, иногда, надевая на лошадь седло, иногда, кося сено.

Сейчас она глядела неотступно. Не боясь ничего.

— Я неприятна тебе? — Вдруг спросила Лалиса. Её взгляд с обратился в противоположную сторону.

Он привстал с постели.

— Думаешь, что я такая же плохая, как он? — В её глазах мелькнули слёзы.

— Мой господин — хороший человек. — Твёрдо сказал раб. — Я живу под крышей, ем, пью, большего мне не надо. И вы, моя госпожа... — при этих словах она вновь обратила на него своё пристальное внимание, и он заметил, как сильно загорелись её глаза. — Я не смею говорить о вас дурно.

Нефела, очевидно, думала, что он так говорит от страха перед властью, но мог ли человек, всю жизнь проживший рабом, бояться? Что последует за этими словами? Наказание? К наказаниям давно привыкла его не сгибающаяся спина. А если смерть, то так велят боги. Смерть не ужасна, ведь Аид милостив и справедлив. Он знает, кто занимался честным трудом, кто никогда не лгал и царь мёртвых, наверно, сейчас тоже видел, что конюх господина победителя не лгал прекрасной госпоже. Он лишь боялся одного, что сейчас Афродита задурманит ему голову необычайной красотой женщины. Что Эрот вонзит ему одну из золотых стрел прямо в сердце.

Лалиса а ридвинулась ближе, не сводя с него ядовитого взора. Казалось, тело её пахло преступным желанием. Однако конюх не сопротивлялся. Его губы приняли кроткий поцелуй богини. Он фыркнул и отодвинулся. Заниматься плотскими утехами на глазах у лошадей, в их присутствии, доставляло ему неугомонный стыд. Он ощутил румянец на щеках, когда глаз Спарты обратился к ним.

— Понравился ли тебе поцелуй Лалисы— невесты победителя олимпийских игр? — Лалиса подняла голову и приблизилась лицом к рабу. Её глаза сверкали, как звёзды на небесах.

Он никогда не знал любви. Но этот мимолётный акт прикосновения их тел откликнулся в том, что зовётся у господ душой. Раб потянулся к Лалисе, не сумев преодолеть желания ещё хотя бы раз ощутить сладость женского поцелуя. Его губы столкнулись с мягкой женской рукой.

— Понравился ли тебе мой поцелуй? — Повторила Лалиса. Она не долго была серьёзной. Нахмурив на секунду брови, она тут же заулыбалась и опустила взгляд.

Ей исполнилось шестнадцать в недавнем времени. Она считала себя величайшей из женщин, потому что являлась женой победителя Олимпиады. В самом же деле конюх видел её в таком же положении, как и он. Лишь с одним отличием. Он не обязан был рождать господину детей. Пройдёт одна весна, и она понесёт. Не сегодня, так завтра, или послезавтра.

Его даже мать не целовала. Просто не успела. Ребёнка тут же забрали такие же хозяева, как и его новый господин.

— Да. — Сказал правду раб.

Ложь каралась жестоко, поэтому он всегда и везде отвечал только правду. Пусть и она не удовлетворяла хозяина.

К тому же, он хотел поскорее получить хотя бы ещё один поцелуй.

Прохладные ладони Лалисы дотронулись до его плеч. Она легонько притянула к себе конюха и, заглянув в чёрные глаза, впилась в трепещущие губы. Поддаваясь её влиянию, раб приобнял девицу за талию, подтянул лёгкое женское тело к себе, чтобы сильнее ощутить вкус прекрасных молодых губ.

Лалиса легла на колючую солому голыми лопатками. Раздвинула гладкие ноги, подпуская мужчину к себе всё ближе.

Он не дрался за неё на мечах, не выигрывал эстафету на длинную дистанцию, не метал диск дальше всех, не приносил жертвы и не думал молиться богам. За это она его и полюбила. За это она и совершила самое страшное для замужней женщины преступление, отдавшись полностью рабу.

В каждом мужчине, независимо от его положения в обществе, была частичка Зевса. Не знавший никогда в своей жизни женское тело, конюх, вкусив лишь раз заманчивый плод любви, открыл в себе бога. Опьянённый запахом тела Лалисы и бархатом её кожи, он не мог уже остановиться. Его поцелуи были крепкими, похожими на укусы. Его руки не отпускали девушку, не давая ей сделать движение.

Быть может, Зевс, приходя в свои небесные палаты, также брал юную, нежную, податливую Геру. И Афродита также свысока наблюдала за этим танцем любви.

Задрав подол туники, он подтянул к себе упругие девичьи бёдра. Поцелуй заглушил пронзительный крик Лалисы. По телу её прошла дрожь. Невеста победителя вцепилась руками в спину раба и почти сразу, ослабев, прижалась к нему, подобно замёрзшему животному.

Никогда прежде в нём не появлялось столько силы. Столько мощи. Он прорычал около девичьего уха, сжав руками солому.

— Нравится ли тебе, Лалиса? — Шепнул он, заглядывая в мокрые глаза своей богини. Коснувшись губами пульсирующего виска, раб повторил вопрос: — Нравится ли тебе?

— ...Да! — На выдохе выкрикнула она в небеса.

Луна, которую затмевали тучи, снова прояснилась на небосводе.

Они недолго лежали вместе в обнимку, глядя на это явление. Он вдыхал аромат её волос. Она гладила рукой его вздымающуюся грудь. Ей нужно было идти, иначе служанки бы потеряли свою подопечную.

Лалиса поцеловала раба в вспотевший лоб, отодвинув непослушную чёрную прядь волос, и, с любовью взглянув на спящее лицо, покинула колючую постель.

Проходили годы. Конюх всё ещё работал у чемпиона олимпийских игр, ибо был признан хорошим работником. Однажды, намывая тело лошади после долгой работы, он услышал позади себя шорох. В конюшню забрёл, играючи, черноволосый пятилетний мальчишка. Он гнался за бабочкой, но бабочка попала в паутину толстого паука и потеряла для ребёнка всякую значимость. Кудрявый, с большими тёмными глазами, мальчик осматривал новую для него территорию.

— Ты кто? — Звонким детским голосом спросил малыш. Маленькие кулачки сминали белую тогу. — Что ты делаешь?

Конюх загнал Спарту в стойло, похлопал её по спине и обернулся к ребёнку. Он не знал, что ответить любопытному дитя. Он был новым лицом среди рабов для мальчика.

— Софрон! — Раздался громогласный возглас победителя олимпийских игр.

— Отец потерял тебя, — кивнул ему на выход конюх. — Ступай, здесь не на что смотреть.

— Мой сын уже достаточно взрослый. Ему можно находиться там, где вздумается. — В проходе показалась широкоплечая фигура хозяина. Светловолосый, как Аполлон, стоял он, скрестив на груди руки. Правда, давно он променял свои латы на удобный хитон. Потому как не было уже той, ради которой он завоёвывал лавры.

— Да, господин. — Бесстрастно склонил голову конюх.

Мальчик, держась за руку отца, зашагал прочь из конюшни, глядя на конюха всё теми же любопытными глазами.

Подумав над именем ребёнка, раб сам себе усмехнулся. «Слава отца»... отец давно потерял эту славу, даже не подозревая об этом.

Выйдя из конюшни, раб ещё раз посмотрел на красивого мальчика.

— Я твой отец. — Сказал он одними губами. Это слышали лишь боги. И они послали вслед за словами грозные чёрные тучи на Афины, а вместе с ними и череду ураганов, смертей, холода. Но даже это не могло исправить поступка смертных.
                         
*Гетеры - в античном мире свободные женщины, обладающие талантом артистичности. Они не были продажными женщинами, наоборот, они сами подбирали партнёра.

🖤🖤🖤