тридцать два
Почему-то со своей печалью я мог прийти только к ней.
«Кэтрин»
«я никакой»
«к тебе можно?»
И она всегда позволяла. Всегда. Абсолютно. Я только потом понял, что не любовь это и не привязанность, а большое человеческое сердце. Я и не знал, что земля носит таких людей.
Она сидела на подоконнике и что-то помечала в маленькой книжке. Её волнистые русые волосы спадали с одной стороны, а на руке красовалась бесцветная резинка, когда я подошёл и выдернул один из её наушников.
— Ты что творишь?! — насупив брови, возмущённо произнесла она. А мне только это и нужно было.
— Поговорить надо.
— Говори. — Её пренебрежение мог почувствовать, даже стоя на другом конце города.
— Не хочешь — не надо, — решительно произнёс я, чтобы понаблюдать за её реакцией.
— Говори, — её тон смягчился, и я понял: это то, что было нужно.
— После четвёртой пары на инязе, седьмой этаж, там уж найду.
Если бы мне хотелось, я бы из-под земли её достал, нашёл где угодно, но сегодня она должна была быть там.
Время пролетело быстро, и после четвёртой пары я неторопливо побрёл на факультет иностранных языков: хотелось растянусь это чувство предвкушения, перед тем как хищник схватит свою жертву. Даже не сомневался, что она меня уже ждёт, но её не было. Странно.
Спустился на шестой, обошёл все кабинеты, но и там её не застал. Спустился на пятый, четвёртый и так до первого. Её не было. И думая о том, что не могла же она вообще не прийти, вновь поднялся на седьмой. Мысли хаотично переплетались в голове, я думал над тем, какой будет её расплата за моё ожидание, когда услышал знакомый голос:
— О чём ты хотел со мной поговорить?
— Нехорошо опаздывать. — Посмотрев на часы, понял, что прошло уже больше часа.
— У меня были дела. — Я смотрел на неё и понимал, что хочу, чтобы ей было больно. — Ты так и будешь молчать? Мы теряем время, — произнесла она, но мне нечего было ей говорить. — Я тогда пойду, пока. — Кэтрин развернулась, но я крепко схватил её за руку, от чего ей, по всей видимости, сделалось больно. Она посмотрела на меня с непониманием, и я почувствовал такое отчуждение…
Мне не оставалось ничего, кроме как отпустить её тонкую руку.
Она подводила меня к гениальным идеям. С ней я был как ни с кем другим, такой простой и настоящий. Не нужно было ничего придумывать и выяснять. Я был уверен, что она сама по себе такая. И всё равно не ценил. Понимал, но не ценил. Почему всегда, когда осознаешь, бывает поздно? В ту ночь я словил очень важную фразу: «Тебе, видимо, слишком многое прощали?» — и ведь она была права: мне многое было дозволено, многое прощалось, многое лежало у моих ног, я действительно не понимал значения слова «ценность» в полной мере. Всякий раз, когда мне было хорошо, я не думал о других. Чего скрывать, я вообще не знал, что это такое: «думать о других», «переживать», «сочувствовать».
Вы, возможно, посчитаете меня чудаком, глупцом или просто эгоистичным идиотом. Как угодно. Но за неё я переживал. Правда, неосознанно. Когда что-то в моей голове загоралось, приходило чувство, что это лишнее и, бесспорно, ненужное. А потом оправдание. Оправдание. Оправдание самого себя. Своей жалкой сущности. Я не любил её. И она меня тоже не любила. Разврат на грани безумства: моё дыхание на её шее, её мурашки, приводящие мой разум в состояние лёгкого алкогольного опьянения. Когда я был с ней, мне не нужна была трава, даже в сигаретах не было необходимости. Мне хотелось, чтобы она знала, какая пачка лежит у меня в кармане, а она хотела, чтобы я бросил. Или бросился. Бросился с обрыва (но обязательно с ней), сковывающего и парализующего все части наших тел, в плохо изученную безмятежность, невзирая ни на что, не оглядываясь по сторонам, просто держа её за руку. Вы подумаете: «Это любовь», но нет, любовь краше. Наши чувства не любовь, правда, Кэтрин?..
Не-лю-бовь.
Мы оба считали, что я умнее и мудрее её. Что она юна и неопытна, а я тот, кто должен пролить свет на любую из ситуаций, происходящих в нашей жизни. Мне следовало говорить, а ей безропотно внимать и обязательно быть согласной. Иногда мне мог надоесть такой расклад, и ей следовало знать, когда лучше поспорить и высказать свою точку зрения. На деле она была мудрее. А иначе чем объяснить её беспрекословное подчинение? Она знала меня с первой встречи, знала. А потому ей было известно, в чём я нуждаюсь. Она умело мне подыгрывала, а я даже не понимал этого. Не понимал, что она играет по моим правилам, чтобы хоть как-то заставить поверить в то, что я хоть немного контролирую происходящее. Я настолько жалок. Жалок, потому что позволил себе это.
Правда, иногда всё же появлялась возможность помочь ей.
Она не отвечала на моё сообщение сутки, я не выдержал и написал второе (что, признаться, совершенно на меня не похоже). Она только появилась в сети и через две минуты прислала мне СМС. Шутила, а потом оказалось, что в три часа утра ещё не дома. Меня тогда это позабавило: малышка одна в большом городе, метро закрыто и многие автобусы уже не ходят.
«я вызову тебе такси», — как само собой разумеющееся настрочил я. А в ответ последовал отказ. Мы переписывались около часа, она писала, куда доезжает. Попала в автобус, который проезжал мимо моей остановки, и я еле сдерживался не выйти за ней. Мы были не в тех отношениях, когда это дозволено, хотя, чёрт возьми, в каких отношениях мы вообще были?!
«чёрт, я не знаю, где нахожусь»
«объявили какое-то шоссе», — наконец-то я понял где она.
«скажи, что он сделает круг»
«не сделает»
«Боже, какая я тупая…» — уведомление о её сообщении. Читаю её голосом и невольно улыбаюсь.
Пишу ей, чтобы выходила на следующей, и вызываю такси.
«стой там, машина сейчас подъедет»
Дальше помню только её слова благодарности. Бальзам на истерзанное сердце.
«ты живёшь через улицу от меня»
«и что это значит?»
«Что в следующий раз ты должна быть здесь», — запрокинув голову кверху и прикрыв глаза, думаю я, но не пишу этого. В очередной раз затягиваюсь.
Сейчас бы тебя. Или хотя бы травы.
Я часто называл её ненормальной, ужасной, наглой (при том, что наглой она совершенно не была), больной, странной, но боже, как же она меня цепляла. Цепляла своей непосредственностью и чуткостью, детской гордостью и самобытностью. В ней нуждались многие, но ей не нужен был никто. Она ходила с гордо поднятой головой, но без всякого высокомерия, и искусно делала вид, будто не замечает меня. Будто не чувствует, как я прожигаю её взглядом.
Она помогала мне с учёбой, а я искренне не понимал, зачем она это делает. Мы не были парой, не были друзьями, даже приятелями не хотелось называться, но, если нужна была помощь, мы были первыми в очередь друг к другу. И хоть мы не говорили об этом вслух, мне для неё ничего не было жаль, и я чувствовал, что она, в свою очередь, готова пожертвовать многим ради меня. Но наши чувства — не любовь. Правду вам говорю: не любовь. Не-лю-бовь.
Как-то раз она спросила, что заставляет меня жить, потому что чувствовала мою боль. Я не смог ей тогда ответить, потому что сам не понимал, что это была она. Я вообще многого не успел ей сказать до того момента, когда она ушла. А когда ушла, всё превратилось в музыку. И вот непонятно всё очень… Она знала, что я живу музыкой, и благодаря ей я выпустил свой первый сольный альбом, но Господи, какой ценой…
«Я перевожусь», — я в тот вечер не ожидал увидеть этого сообщения. Мы должны были говорить о чём угодно, но не об этом. Прежде чем ответить, я решил себя утешить, успокоить. Не в Индонезию ведь она переводится, в конце концов.
«ты рада?»
«и да, и нет»
«в Рочестер или к себе?»
«Дальше»
Это «дальше» меня смутило. Смутило, пока я не узнал, что переводится она в Финляндию. Я в тот вечер много чего сломал. Но это ничего по сравнению с тем, что сломала она.
Я думал, что я сильнее, умнее и мудрее. Что я сломаю её, и поэтому ей нужно бежать, если она ещё хочет остаться живой. Но… я не успел подумать о том, что, если она убежит, сломаюсь я.
«приедешь? я отправлю машину»
Она приехала. Я не помню, как мы провели время: всё было очень быстро… много алкоголя, травы… смеялись, но больше говорили о жизни. Я чувствовал, что в ответе за неё. Чувствовал, что всё не просто так. Помню, она заснула, волосы рассыпались по подушке, и я не мог на неё вот так смотреть — хотел, но не мог. Я не понимал, что всё-таки между нами происходит. Знал, что причиняю ей боль, но не до конца осознавал, чем именно. С рассветом она ушла, и с собой забрала часть меня настоящего. Да, это не любовь. Наши чувства не любовь, правда, Кэтрин?.. Не-лю-бовь.
Я не помнил о ней недели две, может, три. Жил в своих делах и заботах, чаще пил и курить стал тоже чаще.
Мы случайно встретились в библиотеке. Точнее, я пытался кое-что изменить в одном из своих треков, когда она вошла с несколькими учебниками в руках. Увидев меня, она едва улыбнулась и присела рядом. Моё выражение лица вряд ли о чём-то могло ей сказать: я старался оставаться максимально спокойным и расслабленным, но я чувствовал на себе её пристальный взгляд, а спустя несколько секунд не выдержал и посмотрел на неё. Смуглая кожа сияла, а глаза были полны тоски и, как мне показалось, отвращения. Я не знал, что мне следует ей сказать. Она ушла, а я попытался не думать об этом и скорее закончить свою работу. Так-то лучше.
Кто я?
С тех пор я не виделся с ней, не звонил и не писал. Она, в свою очередь, поступала точно так же.
Кто она?
Так вправду было лучше. Такое странное ощущение, будто я освободился от чего-то тяжёлого, будто теперь меня ничего не держит… Я не мог до конца осознать, что это всё же такое, но думал, что так проще. Только я и музыка.
Проснулся я в то утро от жуткой головной боли. Дома никого, зато кого-то ждала приличная уборка. Пытаясь встать и не обращая внимания на весь бардак, бреду на кухню за аптечкой. Интересно, долго ли это будет продолжаться?..
Подумаю об этом в другой раз.
У меня задолженности по многим предметам, но собраться в таких случаях бывает непросто; тем не менее я мысленно обещаю взять себя в руки в ближайший понедельник и постараться наверстать упущенное. В таких случаях главное не забывать о своём обещании перед очередной пьянкой.
К вечеру я окончательно протрезвел и даже прибрался. Взяв телефон в руки, увидел сообщение от Мари. С момента нашего разрыва прошло около двух месяцев, и, если честно, я успел соскучиться.
Я подумал о том, что, возможно, я всё ещё люблю её и мне, вероятно, просто нужен был перерыв, но Мари так не считала.
«Я переросла любовь»
«Мне не нужны эти отношения», — признаюсь, меня поразили её сообщения. Ещё два месяца назад она говорила, как сильно любит меня, а сегодня уже «переросла». Интересная штука — жизнь. Как многое может поменяться за такой короткий срок…
«Кэт, Мари писала»
Она ответила через минут сорок: «помирились?»
«не знаю»
«ну ты вообще рад?» — не хотел отвечать на её вопросы. Чёрт меня дёрнул вообще ей написать! Каждый раз после своих СМС жалею об этом.
«подожди немного, я сейчас», — пишу я, но она, не обращая внимания, задаёт очень важный вопрос: «любишь её?» Буквально застаёт меня врасплох, и я, в надежде хоть как-то отвести её от этого, строчу очередное сообщение: «не хочу говорить о ней, когда ругаюсь с ней».
«можешь не говорить, но ты должен знать «да» или «нет», потому что если нет, то всё вздор, а если да, то всё можно наладить», — зачем она это делает?..
Вопрос, который я сам себе боялся задать, но на который непременно должен был ответить. Правда, ответа как такового не было, но написать «да» мне показалось лучшим вариантом.
«значит всё будет хорошо»
Я не понял, о чём она, но с Мари мы помирились через два дня. Она сама написала, что вспылила и на самом деле ничего в её жизни по отношению ко мне не поменялось. Вот уж не думал, что всё так получится! Сказать, что я был счастлив, — ничего не сказать.
Я, в принципе, не из сентиментальных, но близился Новый год, а вместе с тем и осознание, что неплохо бы познакомить Кэтрин и Мари, только вот кем представить Кэтрин?..
Помню, сидим мы, в зале играет приятная музыка, за столиками сидят вполне счастливые люди, на время отвлечённые от повседневных забот, а передо мной две очаровательные девушки. Мари поправляет свои каштановые волосы и улыбается, а Кэт, отчего-то смущённая, не знает, куда себя деть, рассматривая то картину, висевшую на стене, то салфетки, лежавшие рядом. Неотёсанная.
Я решил не тянуть время и представить девушек друг другу. Там ещё речь была пламенная, но я уже и не припомню, что именно сказал. Мари тогда заулыбалась ещё шире и сказала, что они знакомы. И Кэт её поддержала, правда, ушла она в тот вечер быстро: сослалась на головную боль.
Мне, если честно, показалось, что так даже лучше. По дороге домой Мари сказала, что очень благодарна Кэт, ведь теперь она видит, как я изменился, а иначе она бы не узнала об этом.
— Как хорошо всё-таки, что я её послушалась, — блаженно улыбнулась девушка, а я остался в полном недоумении.
Кэт с момента нашей последней встречи только раз написала мне по поводу документов. А через два дня она уехала.
Здесь должна быть пустота. Пустота, заполненная марихуаной.
Месяц прошёл очень странно. Я пытался углубиться в учёбу, но это смешно, потому что ничего не получалось. Я тосковал. Моя тоска словно выливалась из переполненного сосуда — очень неприятное ощущение. Мари старалась поддерживать меня, но мне сильно чего-то не хватало, будто часть души оторвали, знаете это чувство?
Но «всё проходит» — думал я, стараясь не отчаиваться. Мари была поглощена своим новым проектом, он был самым большим на тот момент и очень для неё важным, из-за чего мы виделись не так часто, но она делилась свои успехами, и я был очень за неё рад.
Тоска по чему-то неизведанному не угасала.
Иногда я думал о том, что скучаю по Кэт, но старался отгонять эту идиотскую мысль как можно дальше. Я не мог скучать по девушке, которая сама не понимает, чего хочет от жизни, которая может до последнего мне не говорить, что собирается уехать в другую страну, любит коричневый, редко улыбается и даже украшений не носит!
«Если бы не она, я бы и не узнала, как ты изменился за время нашего разрыва», — эти слова часто всплывали у меня в голове, и с каждым разом ощущения становились всё мучительнее и мучительнее. Образ Кэтрин всплывал всё чаще, а я понятия не имел, что с этим делать. Как бороться с чувствами, памятью, обстоятельствами.
Я ведь нередко обижал её, причинял боль то словами, то поступками, но я никогда не желал ей зла, и я уверен, что она знает об этом.
Какой же я всё-таки дурак.
Всё это было так ужасно, если честно. Со мной рядом была девушка, а я думал о другой. Я понимал, что так не пойдёт и мне следует что-то решать, но решать в этом случае было не так-то просто.
Собираюсь с мыслями и пишу Кэт. Понимаю, что это может быть ошибкой, понимаю, что потом может быть злость, агрессия и боль, но мне безумно этого хочется. Пусть я тысячу раз пожалею, но я всё равно ещё тысячу раз поступлю точно также.
«ну чего ты? как там?» — пишу и расслабляюсь. В очередной раз затягиваюсь и чувствую полное умиротворение.
Она ответила вечером. Написала, что всё у неё хорошо и потихоньку осваивается. Написала, что скучает.
Она скучает.
После всего дерьма она всё ещё скучает…
Не вижу надобности описывать моё состояние в тот момент. В голове начали зарождаться новые звуки, и я сел записывать музыку.
Вы представляете? Трек, который я пытался отредактировать весь месяц, лёг у меня в ту ночь! В очередной раз поразился её влиянию на меня.
Я рассказал Мари, что мы с Кэт списались, рассказал, как у неё дела, передал ей «привет», но радости на лице не заметил. Тогда мне показалось, что это может быть всё из-за проекта. Недосып или отсутствие идей, но всё, как правило, испытывается временем.
Такое испытание ожидало и наши с Мари отношения. Чего скрывать, мы опять стали часто ссориться. Я знал её со школы и мне думалось, что мы хорошо знаем друг друга, что нас ждёт совместное будущее, но кто не заблуждается? Время шло, а я переставал что-либо к ней чувствовать. Я и её не чувствовал совершенно. Всё просто вытекало в дурную привычку. Мы прожигали молодость впустую. Я всё чаще и чаще вёз её пьяную из баров, где она отчаянно искала вдохновение, чаще и чаще наблюдал, как она флиртует с другими парнями, чаще и чаще терпел выносы мозга, пока однажды окончательно не осознал, что пора отпустить мою милую Мари.
Приехал за ней в очередной раз, сразу заметил и засмотрелся. Она в своём коротком голубом платье, которое ей очень понравилось, когда мы гуляли по одному из торговых центров, сидит с незнакомым мне парнем. Делает несколько глотков коктейля и целует его. А я по-прежнему ничего не чувствую. Не помню, сколько лицезрел эту картину, но мне стало её так жаль, я ведь мучил её своим безразличием. К себе я испытывал лишь отвращение. Мы расстались с Мари, но не потому, что я не смог бы ей простить минутную слабость, а потому что осознал, как сильно был не прав. Я не держал её и не отпускал, думал, что наладится, а становилось только хуже; не можешь сделать девушку счастливой — уступи место тому, кто способен на это.
На самом деле ещё год назад я бы и не понял этого. Все эти изменения пугали меня оттого, что происходили очень быстро, да и сама жизнь утекала сквозь пальцы.
Одно событие сменялось другим — я терял то связующее, и нужно было успеть. Успеть подготовить альбом, успеть сказать маме, как я её люблю, успеть сходить на балет. Всё это можно осуществить очень быстро, так почему же мы всегда откладываем то, что можно сделать одним днём? Почему мы не поём на улице, когда очень этого хочется, не дарим цветов бабушкам, не читаем вслух вырезки из газет для дедушек, не пускаем кораблики с младшим братом? Почему мы постоянно откладываем простые, но приятные мелочи?
Почему, когда я скучаю по презрительному взгляду зелёных глаз, тонкому ненавязчивому аромату её духов, прохладным пальцам и редким улыбкам, я сижу здесь, один в тёмной комнате большого дома?
«Не хочешь вернуться?»
«Здесь вкусный шоколад и невероятное ночное небо»
Между нами толпы людей, дождей Лондона и поцелуев Парижа; множество нелепых фраз, горьких слёз и невысказанной нежности; между нами горечь и вдребезги разбитые мечты, моя тоска и её обаяние. Но я сижу сейчас и слышу, как она дышит. Не чувствую тех пяти тысяч миль, протяжённых между нами.
Это не любовь, правда, Кэтрин? Не-лю-бовь. Я просто беру билет на рейс, ведущий по следам её стёртой фиалковой помады.