Danke

Я схожу с трапа самолёта, чувствуя себя последним идиотом.
— Нет, «Утро в постели» вообще не должно быть на выставке! — кричу в трубку и неловко улыбаюсь бортпроводнице, спотыкаясь о собственные шнурки и последним забираясь в автобус. Люди вокруг недовольно теснятся, ворчливо переговариваясь. Тоже мне, деловые какие, — Как она вообще к вам попала?! Мужчина с хвостиком привёз? А, тогда вопросов нет.
Пассажиры поражённо оглядываются на меня. Конечно, странно видеть лохматого, чуть кучерявого мальчишку, вцепившегося в свой маленький красный портфельчик одной рукой и в потрескавшийся телефон — другой. У меня нет багажа, я одет в широковатые светлые джинсы, белую, заляпанную красками футболку и оборванную на рукавах ветровку. Я выгляжу так, будто вышел на минутку из дома, чтобы выкинуть мусор. Точно не как человек, перелетевший через полмира, потратив на это более двенадцати часов жизни.
Но правда в том, что я сделал этот перелёт трижды. За последние пару суток.
— Всё ещё не понимаю логику твоих передвижений. Ты не мог от мамы сразу в Москву вылететь? — сокрушается Оксана из трубки. Я устало вздыхаю, с досады пару раз стукая по автомату с закусками в холле аэропорта. Эти штуки вообще хотя бы иногда работают?!
— Я подумал об этом, когда уже был в самолёте. Примерно в тот же момент решил, что на выставке моё присутствие не обязательно.
— Ого, — Позов даже через связь аудиоконференции звучит слишком надменно, — Действительно. Картины же сами про себя расскажут. Художник там присутствовать не должен.
— Никогда не думал, что буду проклинать свою популярность, — бурчу я, намеренно его игнорируя и заваливаясь на мягкий диванчик зала ожидания, жадно отпивая воду из милипиздрической бутылочки. Лишь бы не заснуть прямо тут, — Мне пришлось сначала двенадцать часов лететь домой, к маме на один день, потому что давно обещал. Потом лететь в Нью-Йорк двенадцать часов на выставку, на которую решил всё-таки не идти. Уже там покупать обратный билет, ждать рейса три часа и лететь назад ещё двенадцать! У меня задница плоская, как мои холсты! Нет никакого «зачем», есть только «нахуя»!
— И нахуя? — теперь надменно звучит уже Оксана. Блеск. Меня абьюзят собственные лучшие друзья.
— Потому что я очень его люблю, — преувеличенно жалостиво бормочу я, словно уже сам сомневаюсь в силе своей любви, — И потому что он очень сильно разозлился расстроился, когда узнал, что даты очередной выставки выпали на нашу годовщину, а я выделил только один день в своём плотном графике, и то, для того, чтобы приехать к маме. Мы не виделись два месяца! Я могу уже услышать, как у него зубы крошатся от раздражения каждый раз, когда мы по телефону разговариваем!
— Еблан ты, Шастун, — гаденько хохочет Позов, — Так Арса испугался, что с собственной выставки сбежал, лишь бы на годовщину успеть. Сколько ты в самолёте провёл? Часов пятьдесят?
— Слышь, — неожиданно даже для самого себя злюсь я. Видимо, усталость от трёх перелётов даёт о себе знать, — Молчал бы уже, доверенное лицо, блять! Я тебе что говорил?! Следи за грузчиками! Каждую картину проверяй! Схуяли твой благоверный «Утро в постели» в Нью-Йорк отправил?! Она должна была быть в Париже, в частной галерее!
— Тох, я ебу? — тут же отзывается Позов оскорблённо, — «Утро в постели», «Утро после метели», «Утро в прерии», — у тебя их хуева туча! Ты сам-то их хоть различаешь?!
— Ой, всё с тобой понятно, критик ебаный, — глаза закатываю уже просто для картинности, чтобы ожидающие любопытные пассажиры развлеклись, — Иди уже и отправь картину в Париж, ёб твою мать! Я тебе за что плачу вообще?!
— Ты мне не платишь, еблан!
— Ничего не слышу! Связь барахлит. Пс-пш, пшл нх!
Позова с гаденькой ухмылкой отключаю раньше, чем он успеет ещё что-то возмущённо проорать. Телефон выскальзывает из рук, приобретая новые трещины на плиточном полу зоны ожидания, и я заёбанно вздыхаю. Пора выдвигаться.
— Не переживай, Шаст, — мягко звучит оставшаяся на связи Оксана, стоит мне поднести трубку к уху, — Они справятся.
— В Диме я не сомневаюсь, — на улице слишком светло, и я прищуриваюсь, пытаясь хотя бы различить, где земля, а где небо. Надо было взять с собой очки, — Но вот Матвиенко тупарь. А ведь всё должно пройти идеально, чтобы Арс не понял раньше времени, где я нахожусь.
— Ты придёшь к нему прямо на пары?
— Ага. Наташа обещала помочь. Он у неё лекцию какую-то сегодня ведёт, — сестра обнаруживается в парке возле парковки. Она задорно машет мне, а затем бежит навстречу, — Но сначала заскочим к ней в общагу.
— Зачем?
— Окс, я в самолёте провёл двое суток, — недовольно цокаю я, перехватывая сумку крепче, — От меня воняет солёным арахисом и потом. Конечно, Арс будет рад меня увидеть, но не настолько.
Суркова хмыкает и отключается. Я к этому моменту уже зажат в тиски сестринских объятий.
* * *
В коридорах института толкаются сотни студентов. Часть из них возвращается из столовой с булками и чаем в руках (и в этот момент мой желудок решает напомнить, что тех круассанов с утра в общажной кухне было маловато), часть толпится возле туалета в огромной очереди, часть разгуливает по холлу с толстенными тетрадями в руках. Меня с каждой минутой наполняет приятное, щекочущее глаза чувство ностальгии. Не то чтобы сейчас мне живётся плохо, но студенческие годы невозможно не вспоминать с улыбкой.
Ещё пару лет назад я усердно учился, как проклятый, заваливая преподавателей тоннами исписанной бумаги. Бегал на выходных в музеи и картинные галереи, набираясь визуального опыта, а в редкие дни затишья выбирался с Арсом в парк или ресторан. Ходил на тусы с одногруппниками, напивался до беспамятства и писал Арсу пьяные смски, за которые мне до сих пор было очень стыдно. На каникулах летал в Германию, в особняк Поповых, где гостившие там же Оксана с Мариной неизменно встречали меня издёвками и подначиваниями. Летом ездил к маме, на дачу, помогал заставлять немецкую делегацию, состоящую из Серёжи, Марины и Арса, копать картошку.
Сейчас всё почти так же. Просто вместо девяти месяцев учёбы — двенадцать месяцев непрекращающегося художественного месилова.
— Они как будто ждали, когда ты выпустишься, — приземляется рядом Наташа со стаканчиком кофе в руках, — Почему во время учёбы у тебя не было так много заказов?
Я компактнее устраиваюсь на подоконнике и всё ещё пытаюсь застегнуть утяжку одной рукой. Не получается. Подключаю зубы, но застёжки всё равно не поддаются, и тейпы под эластичными бинтами неприятно тянут кожу.
Наташа, наблюдая за этим уже некоторое время, цокает недовольно, хлопает меня по затылку несильно и начинает самостоятельно бережно затягивать бинты. Заботливая сестрёнка. Соскучилась всё-таки.
— Типа, — продолжает пыхтеть она, методично натягивая резинки, — Я помню, что на всех мероприятиях вокруг тебя и твоего холста вечно вертелись всякие шишки. Они реально просто дожидались, когда ты корочку получишь?
— Не то чтобы у них был вы бор, — когда бинт плотно обхватывает пульсирующие болью мышцы кисти, фиксируя их в одном положении, я расслабленно выдыхаю, прижимая запястье к груди и откидываясь на прохладное стекло окна, — Арс запрещал им ко мне приближаться. А мне запрещал для них писать. Я был занят учёбой по самую и без того свистящую крышу, какие там заказы…
— Зато теперь они на тебе отыгрываются, — хмыкает Таша, приваливаясь к моему боку, — Рука из-за перелётов болит? — согласно хмыкаю, и она тычет острым локтем мне в бок, — Дурак.
Я недовольно дуюсь, но отрицать очевидное не собираюсь. Только перекидываю руку через её плечи и притягиваю к себе ближе. До лекции остаётся ещё полчаса.
* * *
В аудиторию нас запускают за пять минут до начала. Я чувствую себя начинающим футболистом перед матчем Кубка Мира. Словно меня сейчас будут ебать во все щели, а деваться некуда, потому что сам на это подписался.
Недалеко от правды.
— Так, — Наташа стратегически сажает меня где-то в районе последних парт и теперь крутится рядом, инструктируя о правилах поведения, — Вот тебе тетрадь и ручка. Лекцию желательно реально записывать, а не хернёй страдать.
— Зачем? — тупо спрашиваю я, — Я же здесь на один день, Нат. Мне ваша лекция нах не сдалась.
Девушка на соседнем месте громко хмыкает, доставая из своей явно брендовой сумочки целую горсть ручек и карандашей. Она грациозно садится, закидывая ногу на ногу, и машет своим подружкам внизу, привлекая их внимание, не сводя с меня надменного взгляда. Молвит елейно, словно пропускает через голосовые связки не воздух, а чистый мёд:
— Потому что Арсений Сергеевич очень требовательный преподаватель.
— И строгий, — подхватывают дамы, добравшиеся до подруги, начиная перецеловываться, — Он потом может баллы на экзамене снять.
Я задыхаюсь возмущением:
— Снять?!
— Тох! — привлекает Наташа моё внимание щелчками пальцев перед носом, — Не кипятись, — отточенным движением она показывает фак одногруппницам и под аккомпанемент их ехидных смешков продолжает:
— Не пиши всё — у тебя рука заболит. Напиши две строчки, просто чтобы он не обращал на тебя внимание. Я тебя посадила подальше от себя, тут он тебя со своим минусом не заметит сразу, но после десяти минут лекции лучше притворись спящим. Мало ли.
— А Арсений Сергеевич, — намеренно оборачиваюсь к хихикающим барышням с горящими ревностью глазами, — За сон меня не четвертует?
— Он будет уже слишком увлечён и не заметит, — машет сестра рукой, заставляя меня снова повернуться к себе, — Не обращай на них внимание, умоляю тебя.
— Арсений Сергеевич? — истерично шепчу я, едва удержавшись от театрального маха рукой в сторону всё также хихикающих девушек.
Наташа резко наклоняется ко мне вплотную, крепко хватает за футболку и шепчет так тихо и злобно, что похоже скорее на кошачье угрожающее шипение:
— Хуле ты ревнуешь, брателло? У тебя есть какие-то сомнения в его ориентации? — я отрицательно верчу головой, растерявшись от такого напора, — Тогда замолкни и постарайся не спалиться до конца лекции, а то мне Арс таких пиздов за эти интрижки вставит, что тебе за все пять лет регулярной половой жизни и не снилось.
Сестра мгновением позже возвращается на своё место за первым рядом парт, а я до самого начала лекции пытаюсь успокоить рвущуюся наружу ревность. Девушки рядом не затыкаются, как будто специально в красках расписывая, какой Арсений Сергеевич сексуальный.
Типа. Я не знаю, ага. Тоже мне, первооткрыватели! Да я его сексуальным называл ещё когда вы таблицу умножения учили!
В конце концов, не выдерживаю и пишу в беседу своей неизменной женской группы поддержки.
Антон Шестун
Тут какие-то студентки отпускают сальные комментарии в сторону Арса Что делать
Некоторое время моё сообщение висит непрочитанным, поэтому я, перенервничав, просто блокирую телефон. Нервно ковыряю треснувшее стекло и убираю устройство в сторону с разочарованным вздохом. Когда телефон начинает вибрировать ответными сообщениями, уже слишком поздно.
А ведь я и забыл, какой Арсений ахуительный.
Как там я говорил? Самый горячий учитель? Подписываюсь под каждым словом.
Вот он влетает в аудиторию с небольшим опозданием, извиняется торопливо, но выглядит так величественно и строго, будто это мы ебать как рано пришли. Стройный, крепкий, в выглаженном костюме. Бог ты мой, костюм! Мы вместе его выбирали полгода назад, но как я мог не заметить, насколько хорошо он на нём сидел?! (Не лучше, чем на нём сижу я, конечно.)
Эти тёмные, в тоненькую полоску брюки, плотно обхватывающие бёдра, этот пиджак, красиво лежащий на литых плечах. Белоснежная рубашка (чтоб её!), расстёгнутая на две пуговки, открывающая вид на белоснежную мягкую кожу горла, усыпанную созвездиями родинок. Весь он выглядит как мокрая мечта художника (ну, то есть, меня, да), и каждое его движение заставляет либидо всколыхнуться. Это вот так он ходит каждый день в институт?! Преступление!
Попов начинает читать материал, и у меня все предохранители окончательно слетают.
Голос. Этот голос, этот тон, этот лёгкий акцент! У меня мурашки галопом по плечам проносятся с такой силой, что судорогой сводит руки и тёплая волна возбуждения прокатывается до паха. Неужели я за два месяца совершенно отвык от его немецких порыкивающих ноток?
А от них вообще можно отвыкнуть?!
— Ох, какой мужчина, — мечтательно выдыхает девушка рядом. Я запоздало понимаю, что уже пару минут как лежу головой на парте, пряча смущение в потных ладошках. Заинтересованно поворачиваюсь в сторону соседок по ряду, прислушиваясь.
— Чёрт, этот костюм стоит действительно дорого, — закусывает губу её подруга, — Всё бы отдала за один вечер с Поповым.
— Я тебе не рассказывала? — заговорчески шепчет первая, настолько тихо, что мне приходится чуть наклониться в их сторону, чтобы услышать, — Я на прошлой неделе привозила зачётки к нему домой. Такой дождь в тот день был, жуть. Я специально зонтик с собой не брала и промокла до нитки. Захожу, а у него там так тихо и темно. Одиноко. Сразу видно, второй половинки нет. Так он меня сначала чаем напоил, а потом на машине до дома подвёз. Джентльмен такой, ни разу на меня не посмотрел, пока я переодевалась! Но, думаю, ещё пару раз так наведаюсь, и он сдастся. Одиночество утомляет, знаете ли.
Девушки согласно подхватывают теорию, а у меня перед глазами всё в красный окрашивается от слепой ревности. На прошлой неделе? Сдастся?! Давя желание прямо тут повыдирать мымре нарощенные локоны волос, я аккуратно достаю под партой телефон и вчитываюсь в советы своей группы поддержки.
Катя Вешкина
Напомни им, что он женат
Оксана Суркова
Покажи им своё кольцо и скажи что он замужем
Любашенька Кирова
СЛОМАЙ ИМ ХЛЕБАЛО
Катя Вешкина
Йоу…
Люб, всё норм?
Лера Малинина
Подстрой всё так чтобы они увидели вас с Арсом вместе!!
Игорь Вешкин
Засоситесь у всех на глазах и вопросов больше не будет
Светлана Ща
Заставь их признаться ему в чувствах, а потом уже засоситесь Эффективней будет
Любашенька Кирова
СЛОМАЙ ИМ ХЛЕБАЛО
ТОЛЬКО ТАК ОНИ ПОЙМУТ СИЛУ ВАШЕЙ ЛЮБВИ
Катя Вешкина
Люб?!
Дима Позов
ПОДДЕРЖИВАЮ ЛЮБУ
Оксана Суркова
ТЫ-ТО КУДА
Дима Позов
А ЛУЧШЕ РАСХУЯРЬ ИМ МАШИНЫ
Оксана Суркова
ПОЗОВ БЛЯТЬ
Игорь Вешкин
ПОДДЕРЖИВАЮ ВАРИАНТ ПОЗА
МОГУ ОДОЛЖИТЬ БИТУ
Катя Вешкина
ИГОРЬ
Оксана Суркова удалила Дима Позов
Катя Вешкина удалила Игорь Вешкин
Катя Вешкина
Эти хуеносцы вечно только мешают..
Зачем мы их вообще добавили?…
Оксана Суркова
ШАСТУН
ДАВАЙ БЕЗ РАСХУЯРИВАНИЯ
Я несильно стукаюсь головой об парту разочарованно. Пишу быстренько Диме и Игорю в личных сообщениях слова благодарности, а затем возвращаюсь в беседу, чтобы ещё пять минут убеждать Оксану в том, что никакие машины расхуяривать не собираюсь.
Не очень-то и хотелось.
Тем не менее, вопрос остаётся открытым, а беседа дам по сосед ству набирает обороты откровенности. Кажется, они совсем меня не стесняются, обсуждая что, где и как собирались сделать с моим мужчиной и его идеальной задницей. Таракашки в голове злобно хватаются за вилы, а чертёнок на плече заботливо напяливает мне на голову рожки. Красные такие, остренькие.
План возникает моментально.
Я выпрямляюсь, быстро открываю тетрадку, громко выдирая едва исписанные первые листы, откидывая их за спину, и размашисто пишу поперёк чистого полотна два слова. Тетрадку откладываю в сторону и со всей грацией разворачиваюсь к вмиг замолкшим дамам. (Неужели напугал своей дьявольской ухмылкой?)
— Милые, — нарочито мягко мурлычу, не сводя с них потемневшего от предвкушения расправы взгляда, — А схуяли вы планы строите такие? Вы в курсе, что ваш Арсений Сергеевич замужем?
Девушки переглядываются и. хихикают пуще прежнего.
— Какая разница? Жена не стенка, подвинется, — гаденько ухмыляется одна, намеренно игнорируя мою формулировку.
— Да, — продолжает следующая, — Много мы таких женатых видели. И что? Мужчины в возрасте от бытовухи устают. Им молодой крови хочется. А у нас ресурс имеется!
— О как, — важно киваю я, сжимая тетрадку в руке сильнее, чем следует, едва не сминая её. Начинаю говорить значительно громче, уже практически не контролируя свою ярость, чувственно жестикулируя, чтобы наглядно продемонстрировать кто, как и куда, — А не пора ли вам, курочкам, запихнуть свой ресурс в-
— Господа студенты!
И да. Это именно то, чего я добивался.
Стоит мне подняться в числе потревоживших спокойствие лекционного зала студентов, как лицо Арсения приобретает такое выражение лица. Ох, это на мгновение мелькнувшее удивление вперемешку с счастьем, а потом хищный расчётливый прищур. Он ещё не знает правил, но уже в игре. И ради вот этого его очаровательно-сексуального азарта в каждом движении и стоило три раза океан перелететь.
— О, — возбуждённо хлопает в ладоши Попов, улыбаясь от уха до уха, — Да это же сам Антон Шастун! Легендарный прогульщик! Неуловимый маменькин сыночек!
И, конечно, он всё ещё злится. У меня уши горят от острого смущения, но ни десятки студентов, ни разочарованные посетители выставки в Нью-Йорке не волнуют. Только он. Только его предвкушающе-грозный голос. Только его ледяной взгляд, который я могу изобразить по памяти с закрытыми глазами.
Здесь и сейчас для меня не существует никого, кроме него. И, кажется, это взаимно.
— Интересно, Шастун, моя лекция вас хотя бы немного заинтересовала? — я активно киваю, ловко вливаясь в роль нерадивого студента, — Раз так… Тогда расскажите мне про типы мировоззрения.
Непроизвольный смешок срывается у меня с губ, и он звучит оглушительно громко в тишине аудитории. Щёки вспыхивают смущением с новой силой, но я собираю по крупицам всю свою наглость, чтобы вернуть воображаемые рожки на место и вымолвить:
— Не расскажу, Арсений Сергеевич. Я всю лекцию слушал оды вашей восхитительной заднице — вот про это рассказать могу. А философию вашу на хую вертел.
Наташа с громким стоном валится головой на парту, но мне даже не стыдно. Остальные студенты с восхищением и толикой испуга смотрят на нашу перепалку, а вокруг так тихо, что я слышу тиканье часов в главном коридоре. Рожки на голове растут и хвостик со стрелочкой на конце виляет из стороны в сторону предвкушающе.
— Занятно, — откашливается
от шока Арс, возвращая на лицо хитрое и псевдопрофессиональное хладнокровие, — Подойдите ко мне после пары. Хочу посмотреть на вашу лекционную тетрадь.
Я киваю и присаживаюсь на место, не переставая гаденько ухмыляться студенткам рядом. Кажется, они до самого конца лекции не могут понять причину превосходства в каждом моём движении. Конечно, ведь Арсений — строгий преподаватель, а я так откровенно подставился, что мне, наверняка, грозит серьёзное наказание.
Студенты весьма неохотно выходят из аудитории — уж очень им хочется посмотреть на то, что я вытворю дальше.
— Есть ощущение, что я был бы у вас популярен, — гордо сообщаю сестре, ожидая, когда помещение совсем опустеет. Она раздражённо спихивает меня с парты и смотрит угрожающе на одногруппниц, всё ещё любопытно замерших у дверей. Они цокают недовольно и отворачиваются, но далеко не отходят.
— Есть ощущение, что ты дебил, — хмуро отвечает Наташа, — Ха! Погоди-ка, это же почти диагноз. Поз тебе даже справку выписал.
Не успеваю показать ей язык, когда Арс подзывает меня к себе. Я торопливо оглядываюсь, удостоверившись в том, что в аудитории не осталось никого, кроме нас с Наташей, с готовностью подхватываю тетрадь с парты и сбегаю по лестнице вниз, ни на секунду не прекращая тараторить заранее заготовленную речь:
— Слушайте, ну такая ситуация неловкая, пиздец! Я лекцию писал-писал, старался, а получилась пустая тетрадь и на всю страницу «Сеня - хуй». Я не ебу как так вышло!
Останавливаюсь рядом с ним, настолько близко, что могу почувствовать кожей щеки частое, горячее дыхание. Тетрадь показательно разворачиваю, демонстрируя жирную надпись, и ресницами хлопаю совершенно не винно.
— Мне так жаль, — даже губки показательно бантиком складываю, чтобы выглядеть более жалобно, с наслаждением наблюдая за тем, как у него зрачки с каждым стуком сердца расширяются, наполняясь желанием. Играю с огнём, ощущая себя снова в школе, в выпускном классе, пытающимся соблазнить своего учителя немецкого языка, — Может, я могу как-то отработать?..
Он шумно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, а на выдохе практически шипит мне в лицо равнодушно:
— Отсосёшь.
Я с готовностью подхожу ещё ближе и псевдо-возмущённо шепчу ему в губы, не переставая развеселённо ухмыляться:
— Ишь чего фриц удумал! Может, тебе ещё Москву отдать?
На фоне кто-то вскрикивает «А чё, так можно было?!», и мимо фурией проносится Наташа. Я, пусть и взгляда с его глаз не опускаю, заливаюсь густой краской смущения, когда она выходит за дверь, захлопывая её за собой, и громко отвечает:
— Ему можно, а тебе — нет.
— Это с чего это? — доносится в ответ приглушённо, но крайне оскорблённо.
— А с того, что он — его муж. Так что сворачивай удочки и помалкивай, это место уже занято.
В гомоне взволнованных переругиваний я понимаю, что конфликт уже почти решён, но пропускаю момент, когда Арсений разворачивает меня на месте и крепко прижимает к холодной доске, яростно припадая к моим губам и руками забираясь под всё ещё не самую чистую футболку. Красные пятна смущения сползают на шею и грудь, когда я несдержанно выстанываю его имя от неожиданности.
— Ты — дьявол, Junge, — шепчет на ухо, чувственно прикусывая мочку и заставляя выгнуться в сильной хватке, — С выставки сбежал только ради того, чтобы устроить мне сцену ревности?
— Да оно как-то само получилось, — я громко сглатываю, когда зубы проходятся по дрожащему кадыку, цепляюсь за дорогущий пиджак до треска, комкая ткань, проговаривая с притворно-сопливой обидой, — И сбежал я ради нашей годовщины…
— Как мило, — намеренно рычаще выдыхает он мне в ухо. Спускается торопливыми поцелуями по шее вниз, оставляя болючий краснеющий укус на самом видном месте, а затем ещё один рядом, звучно присасываясь к моей бледной коже. Будто бы не я тут ревность демонстрирую, в самом деле, — Такое представление ради меня устроил. Не мог придумать другого способа их на место поставить?
И смотрит на меня заинтересованно, словно знает, что варианты у меня реально были. Я увожу взгляд в сторону, нервно теребя пуговичку его рубашки дрожащими от желания пальцами. Затем, вздрогнув от несильного щипка за задницу, поднимаю блестящие безумством глазки, смеряя из-под ресниц самым своим невинным взглядом, и шепчу горячо и сбивчиво:
— Они должны радоваться, что я не взял с собой биту.
Определённо не ожидал того, что его глаза так быстро затопит жгучим желанием. Он со стоном вгрызается в мои губы, безжалостно кусая, а затем широко зализывая новые ранки. Поцелуй углубляет, буквально трахая мой рот языком и холодными пальцами вычерчивая на моих рёбрах свои инициалы. Я плавлюсь в его руках, безвольно повисая в крепкой хватке сильных рук и позволяя творить с собой всё, что ему пожелается.
Но спустя мгновение восхитительная пытка прекращается. Он слегка отстраняется и оглядывает распалённого меня пьяным взглядом, едва не облизываясь.
— Как бы я хотел разложить тебя прямо здесь и сейчас, Junge, — шепчет сбивчиво в саднящие губы, — Я бы заставил тебя кричать от наслаждения. Чтобы каждая студентка знала, кому я верен. Кому продал душу и сердце, — я со стоном, подозрительно похожим на всхлип, цепляюсь за его руку, переплетая пальцы и чувственно целуя рубиновые глазки кольца-лягушки, — Но нельзя.
— Нельзя? — ранимо вскидываюсь.
— Нельзя, — нежно улыбается он, заправляя кудрявую прядь мне за ухо, — У нас столик забронирован на пять.
Я поражённо замираю, не удерживаясь от мстительного тычка ему под рёбра секундой позже.
— Так ты знал, что я прилечу!
В ответ он лишь улыбается очаровательно-счастливо, поэтому мимолётное возмущение тут же утихает. Наши пальцы всё ещё переплетены, когда я приникаю к нему в нежных объятиях. Конечно, очень жестоко распалять меня здесь и сейчас, чтобы потом сообщить, что ничего здесь и сейчас не будет. И, конечно, я ему это припомню.
Но здесь и сейчас мне достаточно чувствовать тепло его тела и видеть блеск его льдистых глаз, чтобы ощущать себя счастливым.
— А после ресторана домой? — хитро интересуюсь я, пристёгиваясь ремнём безопасности.
— Конечно, — хмыкает он, мимолётно целуя меня в щёку, а затем возвращаясь на своё место и поворачивая ключ в замке зажигания, — Я, кстати, посмотрел на тебя в роли своего ученика и внезапно вспомнил, что за тобой должок.
— Чего? Какой это?
— Помнится, ты как-то меня за зад укусил…
Я разрываюсь в громком смехе, с удовольствием наблюдая за настолько же развеселённым Арсением. Спустя некоторое время, всё ещё слегка похихикивая, отвечаю:
— Кусай, сколько хочешь, так и быть. Но теперь даже не смей отрицать это!