Незримые высоты

–Кто сегодня ведет? ― шепчет Тома прямо в губы и смотрит в эти ледяные глаза. Дрожь вдоль позвоночника под кожей точно именно от этого льда, а не от следующих слов:

– Ты.

И снова в поцелуй. Им некуда торопиться, лишь бы не шуметь слишком сильно: сквозь перегородки слышимость в имении просто шикарная. Но Аято не из громких, а Тома научился себя сдерживать, когда слишком ярко. Поэтому сейчас он упирается крепче локтем в матрац, а второй рукой откупоривает пузырек, ловко перехватывает его в руке и, не отрываясь от поцелуя, мажет склизкой жидкостью по пальцам. Им некуда торопиться. Но Аято возбужден и требовательно тянет бедра вверх, трется влажно о живот Томы и смотрит из-под полуопущенных век, а Тома не может не вестись. И все же он медленно заводит руку вниз, медленно гладит между ягодиц и дразняще медленно давит.

Немного сильнее и отступить. Обвести по кругу и снова надавить, чувствуя, как сбивается поцелуй, и как Аято на короткий миг замирает в своих ласках и жмет крепче пальцы на плечах. Тома выдыхает в губы и давит снова, до неконтролируемой дрожи, и дразнит так, пока Аято не кусает, пока не поторапливает одним лишь горячим взглядом и нетерпеливым движением бедер.

–Действуй, ― шепчет он в губы.

Словно жаром прокатывается по телу и отзывается тихими смехом вместе с плавным толчком внутрь. Тома растягивает осторожно, хотя внутри все сжимается от нетерпения. Будь они в другой позиции ― не медлил бы, но Аято ― это другое, с Аято нужно аккуратно, бережно… До тех пор, пока его терпение не даст очередную трещину и он не посмотрит так, как смотрит сейчас. Жаждуще, властно, пусть не вслух, но приказывая заканчивать с этой нежностью и действовать как надо. И
Тома снова подчиняется. Он сильнее двигает рукой и прикусывает за губы, он выбивает из легких воздух, когда попадает как надо, а следом зализывает по шее, гладит, ласкает, целует и добавляет еще один палец. Эмоции Аято негромкие, но они в каждом движении, в каждом вдохе и хрипотце голоса, в пальцах, которые резко сжимаются в волосах на очередном толчке и в бедрах, которые приподнимаются вверх.

Третий палец он принимает с неровным вздохом и шире разводит ноги в стороны. Бездна подери, Тома смотрит на излом светлых бровей и тянется поцеловать по виску, потому что у него самого бит сердца зашкаливает. Ему нужно успокоиться, взять себя в руки и остудить немного голову. На виске солоновато от пота, терпко, горячо. На пальцах влажно пульсирует, в прядях крепко жмет. И как здесь успокоишься? Тома беспомощно и тихо стонет, трется влажно о живот и резче толкает рукой. А следом слышит сбитый и вымотанный смешок.

–– Если так хочется, чего тянешь?

Ладонь Аято опять гладит по щеке. Тома мягко целует по грубым мозолям на ней, снова двигает пальцами до основания и понимает, что правда все. Больше не может терпеть, хочет Аято. Хочет его жара, хочет быть ближе.

– Я не хрустальный, Тома, ― усмехается он, но обрывает слова за разочарованным вздохом.

–знаю, но ничего не могу поделать с собой.

― смеется Тома, прежде чем заткнуться и размазать влагу с ладони по плоти.

Это ненадолго. Тома закусывает губу, приставляет головку и осторожно направляет себя внутрь, силясь не торопиться хотя бы сейчас. Аято решает за него. Аято притягивает ближе к себе, сам приподнимает бедра и тут же закидывает голову назад, ощущая как входит на полную длину, до конца, с тихим, но пошлым шлепком.

–Больно? ― Тома замирает и целует по шее, хочет извиниться, расслабить, сделать хоть что-нибудь, но получает пятками по ягодицам и шипяще-приказное:

– Двигайся.

И как срывает. Слишком тесно и жарко, слишком суживается мир до ощущений и частого дыхания, до собственного сердца, гул от которого стоит в ушах. Тома входит размашисто, крепче упирается коленками в матрац, а рукой рядом с головой Аято. И двигается раз-два на пробу, а следом сильнее, до шлепков, до замутненного взгляда Аято, который весь подбирается и вытягивается, изгибается на кровати и жмет с силой простыни, так что кажется ― порвутся.

–Аято, Аято…

Тома шепчет и целует, шепчет и лижет влажно языком, ощущая соль и разгоряченную кожу под языком. Запахи благовоний после купания горячо мешаются с запахами возбуждения, и чем дальше, тем сильнее бьет по голове. Тома знает, что надолго их обоих не хватит, но все равно старательно растягивает, старательно контролирует это накатывающее чувство, удерживая себя на волосок от.

– Тома, давай, ― тихо, на выдохе рычит ему Аято, и это становится перебором.

Тома вбивается до основания и одновременно опускает руку на плоть Аято. Он не соображает, мажет по головке и двигает рукой вниз, наклоняется сам и целует, потому что знает, знает себя слишком хорошо, что не удержится. Аято тоже знает и давит на затылок, прежде чем с силой прикусить губу и в последний раз двинуться навстречу в руках Томы. Тома чувствует влагу под пальцами, чувствует, как его сжимает сильнее, и на последнем движении резко выходит, пачкая и без того заляпанную каплями кожу, и глухо стонет в губы Аято. Отпускает неторопливо. Тома еще тяжело дышит, но чувствует, как по голове его гладят и мягко перебирают прядки волос. Двигаться лениво, глаза слипаются, но Тома думает: Аято, ― и заставляет себя вынырнуть из неги и дремы.

–Ты так и не научился быть тихим, ― беззлобно поддевает Аято. Тома виновато смеется, чешет чистой рукой затылок и встает за влажным полотенцем.

Это тоже уже привычно, когда во время неги Тома водит полотенцем по коже и смывает с идеального тела Камисато все порочные следы. А заодно смотрит, не перестарался ли. На ключицах красноватый след, но он сойдет до утра, губы припухшие, но и этого не останется. Значит все в порядке, никто не узнает.

–Тома, ― Аято говорит это собранно, словно не он только что выгибался на простынях от удовольствия. ― Останься до утра.

Это не приказ, но звучит он четко и уверенно. Это не приказ, но Тома просто не может ослушаться, хотя в груди от этого странно жмет и тянет. Тома не дурак, но предпочитает не задумываться о природе этих чувств, ведь все происходящее здесь не более, чем способ расслабиться для них двоих.

–Конечно, ― с улыбкой соглашается он и убирает прочь испачканное полотенце. Встает, наскоро сгребает разбросанную одежду и откладывает ее на стул, выключает настольную лампу и возвращается на кровать, укладываясь рядом с Аято. И почти сразу засыпает, слишком сморенный, чтобы думать.

И только утром, проснувшись до восхода и одеваясь, с какой-то грустью смотрит на спящего Аято. Глава клана, комиссар Ясиро, Камисато Аято… Все это до невозможности далеко от чужестранца, принятого на попечение в семью. До таких высот Томе никогда не достать, но пока Аято этого хочет…
Тома своей возможности не упустит.)