Бабушка сказала сидеть тихо

Богу шептать не стал. Взглянул на Угол и Задверье. Уж больно
сильно было желание выскользнуть из домового плена, из шкафной
темноты. В первом Задверье темно. Наощупь пробрался ко второму –
заперто. Руками по двери шорк-шорк-шорк, нащупал задвижку. Вверх
подкинуть, и готово. Вот только бросать резко нельзя – задвижка
забренчит-заверещит, выдаст Куприньку.
Осторожно ручонками ее приподнял, медленно опустил: бам-м –
глухо стукнулась та о дверь. Замер Купринька, прислушался: не
скрипят ли пружины на кровати бабы Зои, не шаркают ли по полу ноги
в поисках тапочек, не раздаются ли шаги по комнате, затем по кухне,
не надвигается ли гроза. Нет. Тишина. Крепко спит бабушка Зоя, не
слышит ничего. Почти смело скрипнув дверью, выглянул Купринька
на улицу. А там, вот беда, ни солнца теплого, солнца яркого, ни буйной
зелени. Вместо жужжания привычного со всех сторон (кроме спины)
раздается загадочное: «Скр-скр. Скр-скр. Скр-скр. Скр-скр». Словно
кто-то цокает языком, упрекая Куприньку за ослушание. Иногда кой-
где всполохнется и раздастся: «Уху!» А потом вновь тишина,
разрезаемая цыканьем. Но хоть небо оставили? Задрал Купринька
голову кверху, а та-а-ам… Все небо в дырочку, божий дуршлаг, а
сквозь крохотные точки, коих на небе множество – не перечесть, виден
свет. Наверно, это Бог зажег по всему своему дому свечи, не знает, что
дом его продырявился со всех-то сторон и что льется божий свет не
землю. Красота-то какая! А посреди красоты – тонкая желто-белая
полоска, будто кот царапнул полукругом. И тоже светится. Не оторвать
глаз от божьего дуршлага. Крошечные огонечки притягивают и не
отпускают. Хочется смотреть на них безотрывно. Не моргать. Не
дышать. Не упустить ни мгновения. И будто все вокруг тянется к
божьим огонькам: травы для них шумят, ветер к ним дует, и песнь
скрипучая для них раздается, и ухает тоже для них. И погрузилось все
в темноту, чтобы не переманить на себя внимание – оно сейчас только
огонькам предназначено, только им одним. А те мерцают загадочно,
преисполненные благодарности. Хо-ро-ш-шо. И нет больше мыслей.
Никаких. Ни хороших, ни дурных. Все к огонькам улетели. Бытьможет, Бог эти мысли сейчас читает. Вот, если бы темнота дома была
такая же, как эта, – со светящимися по всему потолку дырочками,
Купринька тогда не так скучал в ней, любил бы ее, ждал ее
наступления с радостью. И как знать, быть может, чуть меньше
тянулся бы к свету. Купринька шагнул из Задверья в траву, чтобы
лучше видеть божий дуршлаг. А тот, оказывается, во все стороны
простерся: от верхушек деревьев с одной стороны и края поля – с
другой. Весь-весь в огоньках. Лег Купринька на землю, «скр-скр-скр»
стало еще ближе, еще громче, травы склонились к лицу. Благодать.
Закинул руки за голову Купринька, ногу на ногу. Лежит. Наслаждается.
Мысли Богу посылает. Огоньками любуется. Бабушка Зоя подскочила
на кровати с шумным выдохом, словно от кошмарного сна, которого
она не помнила.
В доме темно. Мерно тикают часы. Отчего-то нервно. Неужто и
вправду кошмар приснился? Но отчего же тогда его не припомнить?
Вслушалась бабушка Зоя: Купринька не хоробродит, умаялся,
видать, тоже спит. Надобно перевернуться на другой бок, подушку
тоже другой стороной переложить – это чтобы сон дурной ушел, не
повторился-не продолжился. Легла баба Зоя лицом к комнате (обычно
к стене отворачивается – так покойнее или на спине спит – так
привычнее). Легла, а глаз сомкнуть не может, будто бы не слушаются.
Какая-то подозрительно непривычная темнота вокруг, чужая.
Осторожно, стараясь не скрипеть кроватью, поднялась баб Зоя, ноги
свесила с кровати. Встать – не встать? Хочется, но отчего-то очень
боязно.
Ладно, можно подняться, воды попить, чтоб успокоиться. И сон
дурной окончательно прогнать из постели. Сонная бабушка Зоя
прошаркала на кухню, зачерпнула ковшом воду из ведра и тут краем
глаза заметила, что входная дверь приоткрыта. Головой тряхнула – а
вдруг привиделось, но нет, так и есть – открыта. Где-то с минуту не
могла Зоя Ильинична пошевелиться, руки и ноги сковало от ужаса.
Хотелось броситься к шкафу, проверить Куприньку, но не получалось.
А потом мысли всякие дурные в голову лезут: а вдруг вор, а вдруг
убийца, а вдруг Анфиска с Марьей пришли разузнать тайну баб-
Зоину? Еле справившись с оцепенением, шагнула Зоя Ильинична за
дверь.Господи! Вторая тоже раскрыта, да еще и настежь! Воры, не
иначе!
Стоп. Отчего же тогда в доме тишина? Отчего же до сего момента
никто бабу Зою по голове чем тяжелым не огрел? Вышла Зоя
Ильинична на улицу, вгляделась во тьму и увидела Куприньку,
раскинувшегося на траве. Нога на ногу закинута, болтает правой,
паразит. Крикнуть бы ему: «А ну, марш домой!» – да нельзя. Тощие
старческие пальцы сжали ночную рубашку, защипнув заодно и кожу.
Зубы пришлось сцепить крепко, чтобы не раскричаться: нельзя, соседи
услышат. Плечи задергались от нервного напряжения – танец
разозленной.
Быстро подойти или подкрасться? Резко схватить или за руку
взять и чуть потянуть на себя, мол, пойдем, дорогой мой человек?
Если медленно все делать, то и заметить может, и убежать. И все
пропало тогда. Если быстро, то разорется еще от страха ли, от
нежелания ли уходить. И тоже все пропало. Решила баба Зоя
действовать не резко, но и не мешкать особо. Подкралась к Куприньке
(он и не заметил), наклонилась, закрыла собой небо, в плечо вцепилась
мертвой хваткой и прошипела:
– Домой.
Купринька глаза от испуга вытаращил, поднялся (баба Зоя крепко
за плечо держит, пальцы под ключицу полезли), к дому побрел. А баб
Зоя его легонько так попинывает – это чтобы быстрее шел. Мало ли
кто увидит, хотя, конечно, темнота и тут их спасает. И ведь ничуть не
удивилась, но про себя отметила, что идет Купринька прямо, ногами,
хома сапиис, понимаете ли. Задницу не отклячивает, на нелепые
четвереньки не встает. Обманывал, значит, бабу Зою?
Интересно, в чем же еще? Что еще она про него не знает? На
крыльце Купринька оглянулся в последний раз, бросил взгляд на небо,
но тут же получил подзатыльник. И раздалось уже более громкое,
более смелое баб-Зоино:
– Пшел быстро!
Следовало бы дождаться вечера, но очень уж не терпелось
приступить к воспитательному процессу, поэтому впервые за
несколько лет баба Зоя закрыла оконные ставни посреди бела дня.
– Выходи! – скомандовала она, долбанув кулаком по шкафу.
Купринька вывалился на пол, начал вставать было на четвереньки, нобаб Зоя гаркнула: – Оставь это! Видала я вчера, как ты ходишь. Если
не делаешь добра, то у дверей грех лежать будет[10]
. – Купринька
выпрямился, дверь шкафа прикрыл, встал рядом, потупив глаза. Чуял
он приближение бури, ведь никогда такого не было, чтобы его днем
выпускали. Бабушка Зоя принесла из коридора цепь. На цепи –
ошейник. Сосед Ванька дал еще год назад. У него пес умер, нового
заводить не стал, а баба Зоя тогда подумывала посадить возле дома
Барбоса какого-нибудь, чтобы лаял, когда кто приблизится, оповещал.
Авось можно было бы и не прятать Куприньку днем в шкаф. Но
отчего-то передумала насчет пса, а цепь вот осталась, а цепь вот
пригодилась. На ошейнике железные шипы. Сосед говорил, это чтобы
собака не рвалась на цепи: разок ринется, шипы в шею вопьются,
поймет, что больно, и впредь дальше длины цепи не рыпнется.
– Я вот тебя на цепь посажу, – пригрозила Куприньке баба Зоя.
Купринька взглянул на новый предмет – выглядит не страшно,
даже любопытно, звякает вон. Словно прочитав мысли мальчика, баба
Зоя, стукнула цепью о пол:
– А ну подь сюды! – Купринька послушно приблизился к ней.
Баба Зоя надела на него ошейник, тот повис на тоненькой шее.
Купринька ведь не собака какая. Недоуменно взглянул он на бабу Зою.
А та продолжала потряхивать цепью, думая, к чему бы ее приладить.
Сама приговаривала: – Посажу-посажу на цепь, будешь сидеть так
денно и нощно, никуда не денешьси. Будешь знать, как меня не
слушаться. Будешь знать, как убегать. Кто бросает камень вверх,
получает этой каменюкой по голове
[11]
. – Подсунула наконец баба Зоя
цепь под один из обломившихся прутьев на кровати. – Вот. Будешь
возле кровати моей сидеть, меня сторожить. А я тебя. И никуда ты
больше от меня не уйдешь.
От страху ли, от нежелания ли сидеть на цепи дернулся
Купринька словно в попытке убежать. Шипы больно врезались в шею
сзади и сбоку, проступила на тоненькой Купринькиной шейке кровь.
Заплакал Купринька от боли. Ошейник пытается с себя содрать, да не
получается. Баба Зоя не хотела поначалу его на цепь-то сажать. Хотела
так – припугнуть немного. Но не ведающий всего Купринька не понял,
чем страшна для него цепь, и почувствовала это баба Зоя.
Почувствовала и решила показать, чего же тут бояться. Демонстрация
эта далеко слишком зашла.Баба Зоя ухватилась за цепь, закричала:
– А ну, успокойся! – да как дернет за цепь со всей дури. Шипы
повторно вонзились в шею Куприньки. Мальчик взвыл от
невыносимой боли. Несколько капель Купринькиной крови упали на
пол, только тогда пришла в себя баба Зоя, только тогда ушла злость из
сердца ее. Руками всплеснула, ошейник наскоро сняла, испачкавшись
кровью. Купринька выл. На цепь поглядывал с опаской. Баба Зоя
принялась обрабатывать ему раны. Те оказались достаточно
глубокими, и кровь никак не хотела останавливаться.
Тут в ставни громко постучались:
– Ильинична, у тебя все в порядке?
Черт! Марья приперлась. Чует, что ли, когда приходить надо? Баба
Зоя притихла. И Куприньке рот ладонью зажала. Больно так.
Купринька замычал. Баба Зоя на него шикнула:
– Тихо ты! Заткнись, с не то худо нам обоим будет.
– Зоя Ильи-ична? Дома ты? – не унималась под окнами Марья.
– Вот проклятая, – шептала баба Зоя. – Че и привязалася?
Марья громко, требовательно стучала по ставням.
– Так, – скомандовала шепотом баба Зоя Куприньке, – быстро в
шкаф, и чтоб ни звука мне. – Кровь все еще сочилась из Купринькиной
шеи. – Вату не отпускай, держи, – приказала баба Зоя, заталкивая
мальчика в шкаф. Аптечку толкнула ногой под кровать, туда же и цепь
отправила.
Вышла на крыльцо. Дверь не отпирала.
– Чего тебе? – скрипуче спросила у Марьи.
– Да я иду, смотрю – у тебя посередь дня ставни закрыты, –
отвечала Марья. – Думаю, а что случилось, дай спроведаю.
Вот же ведьма: ходит тут, вынюхивает, словно чует, что есть что
скрывать Зое Ильиничне. Мало ли, зачем человек ставни закрыл! Мало
ли, когда закрыл! Вот тебе какое дело, а? Мой дом – что хочу, то и
делаю! И нечего лезть тут со своим любопытным носом. Идет она,
видите ли. Смотрит она, знаете ли. Что, смотреть больше некуда? Но
ответила Марье Зоя Ильинична коротко:
– Прихворала малясь.
– Ох, – пыхтела за дверью Марья. – Беда. Так ведь и подумала, так
и подумала. Отвори, у меня тут варенье малиновое как раз с собой,
будешь пить с ним чай, быстро на ноги встанешь.Вот ведь пристала, пиявка! Небось и варенья там нет никакого –
вынюхать все ей хочется, этой Марье. Первый день, что ли, знакомы?
– У меня и свое есть, – проскрипела баба Зоя.
– Ну… – хотела добавить еще что-то Марья.
Да баба Зоя ее прервала:
– Я лягу пойду. Тяжко. И ты, Марья, ступай, ступай себе.