17
Годы текли, наполненные музыкой, тихими семейными радостями и отточенной конспирацией. Их жизнь была похожа на идеально сведённый трек, где каждая нота знала своё место.
Pov Егора
Ане исполнилось тринадцать, и с этим пришли первые настоящие капризы. Она всегда была смышлёной и понимающей, но теперь в её глазах появился вызов.
—Это несправедливо! — могла она заявить, отодвигая тарелку. — Почему у всех одноклассников из чата есть аккаунты в TikTok, а у меня нет? Почему я не могу выложить своё фото?
Объяснения о«безопасности» и «особенностях папиной работы» теперь воспринимались в штыки. Мы с Викой научились договариваться. Разрешили ей вести приватный блог, доступный только её проверенным друзьям из онлайн-школы. Она выкладывала свои рисунки, обзоры книг и астрофотографии, сделанные через наш телескоп. Это утолило её жажду самовыражения.
Первый настоящий шторм случился, когда ей было четырнадцать. Она пришла с прогулки в саду бледная, испуганная и рыдающая. Вика увела её в спальню. Через полчаса вышла, улыбаясь сквозь слёзы.
—У нашей девочки начались месячные, — тихо сказала она.
В тот вечер мы втроём сидели,обнявшись, на большом диване. Я рассказывал Ане нелепые истории из своего подросткового возраста, чтобы отвлечь её, а Вика гладила её по волосам. Это была одна из тех тысяч мелочей, которые стирали грань между «звездой» и «отцом». Я был просто папой, чья дочь стала женщиной, и моё сердце разрывалось от любви и желания защитить её от любой боли.
В пятнадцать Аня открыла для себя моду. Наш дом наполнился журналами, она смотрела показы на YouTube и требовала «нормальную», а не «безликую» одежду. Мы нашли компромисс. Её гардероб пополнился стильными, но неброскими вещами от молодых, неизвестных широкой публике дизайнеров. Она училась сочетать цвета и textures, устраивая нам с Викой настоящие модные показы в гостиной. В её требовании красиво одеться я видел не каприз, а естественное желание нравиться, которое мы, к сожалению, не могли удовлетворить привычным для других подростков способом.
Моя карьера в это время била все рекорды. Я вернулся к насыщенному графику, но на своих условиях. Гастроли были короткими, я летал бизнес-классом, останавливался в лучших отелях, но после концерта не шёл на вечеринки, а садился в самолет и летел домой. Меня приглашали везде: на телешоу, в кино на второстепенные, но яркие роли, я стал лицом нескольких ультра-престижных брендов. Публика и медиа боготворили мою «загадочность» и «неприкосновенность частной жизни». Этот ореон только подогревал интерес. Я давал интервью, улыбался в камеру, шутил, но стоило зайти разговору о семье, как я мягко, но неуклонно переводил тему. Все давно смирились, что Егор Крид — это его музыка и его публичная персона, а всё остальное — не их дело.
В шестнадцать Аня пережила бунт. Она захотела поехать на выпускной бал своей подруги Эмили в Канаду. Не под видом «племянницы», а как сама себя. Мы отказали. Это был самый тяжелый разговор в нашей жизни. Она кричала, что мы запираем её в золотой клетке, что она ненавидит эту тайну, что мы лишаем её нормальной жизни. Она не разговаривала с нами три дня. Мы терпели, зная, что иного выхода нет. Примирение наступило, когда я написал для неё песню — «Золотая клетка без замка». Я спел её ей, и в тексте было всё: наша любовь, наш страх, наша жертва и её боль. Она слушала, плакала, а потом обняла нас и сказала: «Простите. Я вас люблю».
К семнадцати годам буря утихла. Аня словно переродилась. Она сосредоточилась на учёбе, её проекты по дизайну виртуальных сред стали настолько профессиональными, что она начала брать первые заказы под псевдонимом. Она поняла, что её сила — в её уникальности, а не в подчинении общим стандартам. Наши вечера снова стали временем интеллектуальных бесед и совместного творчества. Она помогала мне с аранжировками, её чувство стиля и современного звучания было безупречным.
И вот ей почти восемнадцать. Мы стояли на пороге чего-то нового. Аня стала взрослой, умной, сильной личностью. Наша тайна всё ещё была с нами, но она больше не была тюрьмой. Она стала нашим общим решением, нашим наследием.
И в воздухе уже витала идея, которую осторожно, но настойчиво начала продвигать Аня. Идея, от которой у меня замирало сердце и кровь стыла в жилах.
—Пап, — говорила она, глядя на меня своими взрослыми, карими глазами. — Мне скоро восемнадцать. Я не хочу всю жизнь прятаться. Давай расскажем всем. По-красивому. Так, как хотим мы.
Этот разговор висел в воздухе, непроизнесённый, но ощутимый, как статическое электрительство перед грозой. Мы подходили к концу долгой и прекрасной эпохи. И я чувствовал, что финал должен быть достойным её начала.