ХРАНИТЕЛЬ ПЕРЕКРЁСТКА
Заброшенный лесной перекресток — не место для случайных прохожих. Тот, кто приходит сюда с желанием в сердце, уходит, оставляя здесь частицу себя. Говорят, существо, что обитает в развилке дорог, почти достигло своей цели. Ему не хватает лишь двух чувств: запаха свежего хлеба и прикосновения теплой руки.
1. Червь в сердце желания
В то утро Рома проснулся с четким ощущением, что жить больше незачем.
Это не было следствием ссоры или внезапной трагедии. Это был итог. Многолетняя, кропотливая работа по вытачиванию собственной души наждачной бумагой обыденности. Ему было тридцать два. Он работал логистом в крупной фирме, жил в съемной однушке на окраине города, и единственным звуком, который встречал его по вечерам, был гул холодильника.
В мире существовало множество оттенков, но для Ромы они давно слились в серый. Существовала музыка, но она стала просто шумом. Были женщины, но их лица расплывались в памяти на следующее утро после случайных встреч.
Чувства притупились. Все до одного.
Вчера, за ужином из разогретых макарон, он понял, что не чувствует вкуса. Вообще. Язык различал соленое, сладкое, горькое, но мозг отказывался интерпретировать это как удовольствие или отвращение. Еда превратилась в топливо. Мир превратился в черно-белую фотографию, сделанную плохим фотографом.
Именно тогда он и вспомнил о Перекрестке.
Бабушка рассказывала ему об этом месте, когда он был маленьким. Тогда это была просто страшилка для непослушных детей: «Не ходи в старый лес за Ключевку, там на развилке дядька сидит, забирает уши у тех, кто подойдет». Сейчас, сидя на продавленном диване, Рома вдруг осознал, что история эта не кажется ему детским лепетом. Она казалась ему инструкцией.
Он набрал в поисковике: «Перекресток в лесу за Ключевкой желания». Сайты пестрели страшилками, историями «очевидцев» и предупреждениями. Никто не давал координат. Но Рома и так знал, где это. Бабушка водила его за грибами в те края, но всегда обходила то место дальней тропой. Однажды, будучи любопытным подростком, он специально пошел туда. Ничего не нашел. Просто поляна, где сходились четыре почти заросшие колеи. Тогда ему показалось, что воздух там был какой-то... плотный. Липкий. Ему стало неуютно, и он ушел.
Сейчас неуютно было везде.
Рома надел старую куртку, сунул ноги в кирзовые сапоги, которые надевал только для шашлыков, и вышел. Автобус, маршрутка, потом электричка до станции «105-й километр». Дальше — пешком, по памяти.
2. Тишина громче крика
Лес встретил его настороженной тишиной.
Рома шел уже час. Городские звуки умерли, растворились в хвое и мху. Тропа, которую он помнил, почти исчезла, но ноги сами несли его вперед, словно повинуясь невидимому зову.
Воздух становился тяжелее. Солнце, еще недавно пробивавшееся сквозь кроны, исчезло. Небо затянуло ровной, белесой пеленой, будто кто-то накрыл лес гигантским колпаком.
И тут он вышел на перекресток.
Он узнал его сразу. Четыре дороги, разбегающиеся в разные стороны, заросли не просто травой — какой-то неестественно густой, черной отавой, которая росла, казалось, прямо на глазах. В центре, на небольшом возвышении, лежал плоский, серый валун, весь в рыжих разводах лишайника.
И тишина.
Рома никогда не слышал такой тишины. В обычном лесу всегда что-то происходит: стрекочет кузнечик, стучит дятел, шуршит мышь. Здесь не было ничего. Ни ветра, ни звука. Его собственное дыхание казалось оглушительно громким, а стук сердца — барабанной дробью.
Он сделал шаг вперед, к валуну. И тогда это произошло.
Звук исчез совсем.
Рома перестал слышать свое дыхание. Он замер, попытался хлопнуть в ладоши, но не услышал хлопка. Руки встретились, он почувствовал вибрацию в запястьях, но уши уловили лишь вакуум. Мир стал немым кино. Паника холодной змеей скользнула под куртку. Он открыл рот, чтобы закричать, но крик, если и вырвался, потонул в этой бездонной тишине.
А потом он увидел ЕГО.
Существо не вышло из леса. Оно проявилось на валуне. Словно было там всегда, просто Рома не мог его разглядеть, пока не переступил некую грань.
Это был силуэт. Антропоморфный, но сломанный. Оно сидело, сгорбившись, поджав под себя неестественно длинные ноги. Кожа его была серой, как старая зола, и, кажется, светилась изнутри слабым, гнилостным светом.
Но самым страшным было лицо.
Рома смотрел на него и чувствовал, как ледяные иглы впиваются в позвоночник.
Глаз не было. Вообще. Две глубокие, запавшие глазницы, затянутые ровной, гладкой кожей. Носа не было — на его месте зияли два узких отверстия, края которых шевелились, словно принюхиваясь. Рот... рта тоже не было. Гладкая кожа от верхней части лица до самого подбородка. Ни губ, ни зубов.
Существо медленно, с хрустом, повернуло голову в сторону Ромы. Безглазое лицо смотрело прямо на него. Оно чувствовало его присутствие.
И тут Рома услышал голос.
Он звучал не в ушах — в голове. Тихий, шелестящий, как осенняя листва под ногами.
«Пришел... Пришел добровольно... Давно никто не приходил сам...»
Рома хотел ответить, но голосовые связки отказывались подчиняться. Он понял, что находится в полной власти этого места.
«Ты хочешь чего-то... Я чую запах твоего желания... Он горький... Он пахнет усталостью...»
Существо приподнялось на валуне. Оно было выше, чем казалось. Метра два, не меньше. Оно слезло с камня и сделало шаг к Роме. От него не исходило ни тепла, ни холода — лишь ощущение абсолютной, запредельной пустоты.
«Я могу дать тебе все, — прошелестел голос. — Деньги? Власть? Любовь? Счастье? Я дам тебе это. Но ты должен заплатить. Ты должен отдать мне то, чего у тебя слишком много. То, чем ты не умеешь пользоваться».
Рома смотрел на безглазое, безносое, безротое лицо и понимал. Бабушкина сказка была правдой. Существо собирало себя по частям. Оно уже слепое. Оно глухое — иначе почему здесь такая мертвая тишина? Оно немое — иначе почему говорит у него в голове? Оно уже отобрало у кого-то зрение, слух, голос.
«Что ты отдашь мне?» — спросило Оно.
И тут Рому осенило. Страх отступил, уступив место странному, болезненному любопытству. Он потерял вкус к жизни. Его чувства все равно атрофировались. Зачем ему обоняние, если запахи больше не будят воспоминаний? Зачем ему осязание, если прикосновения чужих людей противны, а своих у него нет?
Он кивнул. Существо склонило голову набок, ожидая.
— Я... — прохрипел Рома вслух, и, к своему удивлению, услышал собственный голос. Тишина отступила ровно настолько, чтобы позволить ему говорить. — Я отдам тебе обоняние и осязание.
Повисла пауза. Существо замерло. А потом Рома почувствовал эмоцию, исходящую от него. Это была радость. Глубокая, древняя, голодная радость.
«Два сразу? Ты щедр, человек... Но запомни: плата взимается здесь и сейчас. Добровольно. Ты не сможешь передумать. Ты никогда больше не почувствуешь запах дождя, травы, тела любимой женщины. Ты никогда не ощутишь тепло огня, мягкость кошачьей шерсти, боль от пореза. Ты станешь существом, лишенным двух измерений мира. Ты согласен?»
Рома подумал о серых буднях, о безвкусной еде, о холодном одиночестве. Разве это не та же участь?
— Я согласен.
3. Плата
Существо подошло вплотную. Теперь Рома видел его кожу вблизи — она была пористой, как пемза, и от нее слегка веяло холодом подземелья.
Оно подняло руку — длинную, с неестественно тонкими пальцами, и прикоснулось к лицу Ромы. Прикосновение было сухим и шершавым, как наждак.
Сначала исчезло обоняние.
Рома не почувствовал боли. Просто в один миг запах сырой земли, прелой листвы и собственного пота, к которым он уже привык за время пути, перестал существовать. Воздух стал стерильным. Он судорожно вдохнул — ничего. Холодная пустота в ноздрях.
А потом пальцы существа скользнули ниже, коснулись его шеи, и Рома почувствовал, как мир гаснет под пальцами.
Это было странно. Он все еще ощущал, что стоит на земле — ноги в сапогах чувствовали твердую почву. Но когда Существо убрало руку, Рома понял, что больше не чувствует ветра на коже лица. Он провел рукой по своей щеке — и не ощутил прикосновения. Вообще. Будто щека онемела. Но онемение было не локальным — оно было тотальным.
Он нащупал пуговицу на куртке. Пальцы послушно сжались, он понял, что держит пуговицу, потому что увидел это, но тактильно мозг получил ноль информации. Текстуры не существовало. Тепла не существовало. Боли не существовало.
Рома посмотрел на свои руки. Они были чужими. Просто инструменты, которые он видел, но не чувствовал.
Существо отступило назад. На его безликом лице произошла перемена. Там, где был рот, кожа натянулась, пошла рябью... и лопнула, образовав прорезь. Щель медленно раскрылась, обнажив черный провал. Губ не было, зубов не было — просто дыра, которая вела в никуда.
Существо втянуло воздух этой новой дырой.
Оно вдыхало.
Рома понял, что оно нюхает. Нюхает его, лес, мир. Обоняние, которое он только что отдал, теперь принадлежало этому чудовищу.
А потом Существо подняло свои руки и коснулось собственного серого торса. Оно провело ладонями по груди, по бокам, и Рома с ужасом увидел, как под этими прикосновениями серая кожа начинает розоветь, становится более живой, эластичной. Существо гладило себя, училось заново ощущать свое тело. Осязание возвращалось к нему.
В этот момент Рома понял две вещи. Первая: он только что совершил самую страшную сделку в своей жизни. Вторая: он все еще может видеть этот ужас. У него остались глаза. И уши. И голос.
Он резко развернулся и побежал.
4. Немой мир
Он бежал по лесу, спотыкаясь о корни, падая, поднимаясь и снова бежа. Он разодрал штаны, рассек колено. Он увидел кровь, но не почувствовал боли. Это было самое жуткое ощущение — видеть, как твое тело разрушается, и не чувствовать этого.
Лес кончился так же внезапно, как и начался. Рома выскочил на платформу «105-й километр» за секунду до того, как электричка закрыла двери. Он влетел в вагон, упал на сиденье и только тогда позволил себе выдохнуть.
Люди в вагоне косились на него — грязного, с безумными глазами, с окровавленной ногой. Но Рома смотрел на них и чувствовал пропасть. Они были в мире запахов и прикосновений. Он — нет.
Добравшись до дома, первым делом он включил душ. Он стоял под горячими струями, видел, как пар заполняет кабинку, но не чувствовал температуры. Вода просто стекала по коже, оставляя визуальный мокрый след. Он намылился мылом, но не почувствовал запаха лаванды, который всегда так любил.
Он попытался поесть. Отрезал хлеб, намазал маслом. Жевал и глотал, понимая по консистенции во рту, что это еда, но вкус отсутствовал напрочь. Соль язык еще различал, но это было просто раздражение рецепторов, без оттенков. Без удовольствия.
Он лег на кровать. Провел рукой по простыне. Рука наткнулась на ткань, но мозг не получил сигнала о ее мягкости. Тело провалилось в странное, невесомое состояние. Он не чувствовал подушки под головой, не чувствовал одеяла. Казалось, он парит в пустоте.
Наступила ночь. Самая страшная ночь в его жизни.
Он лежал с открытыми глазами и пытался уловить хоть что-то. Дуновение ветра из открытой форточки. Запах пыли. Шершавость собственного языка о нёбо. Ничего.
Мир превратился в картинку и звук. Но звук тоже был каким-то плоским, потому что исчезла вибрация, исходившая от него самого. Он хлопал в ладоши — слышал хлопок, но кончики пальцев молчали. Он кричал — слышал крик, но горло не чувствовало напряжения.
К утру он понял, что сходит с ума.
5. Вторая встреча
Прошла неделя. Рома не выходил из дома. Он перестал бриться — не чувствовал щетины. Перестал готовить — еда превратилась в безвкусную массу, которую он запивал водой. Воду он пил только потому, что видел, как она прозрачная, и знал, что она нужна организму.
Единственным спасением был Интернет. Он запоем читал форумы, ища тех, кто тоже побывал на Перекрестке. Истории были разные. Кто-то отдал зрение и ослеп, но получил богатство. Кто-то отдал слух и оглох, но обрел любовь. Никто не писал об обонянии и осязании. Видимо, это были редкие «спецификации».
А потом он наткнулся на пост, которому было лет десять. Короткий, отчаянный крик души: «Я отдал ему обоняние. Запах дождя... Я забываю запах дождя. И дочери. Я не помню, как пахнут ее волосы. Скоро я забуду. Не ходите туда. Никогда».
Под постом был комментарий от модератора: «Автор удален. Адрес не сохранился».
Рома закрыл ноутбук и посмотрел в окно. Шел дождь. Первый дождь после его возвращения. Он открыл форточку и высунулся наружу. Холодные капли били по лицу, стекали по щекам. Он видел их, слышал их стук по подоконнику, но не чувствовал на коже ничего.
Он понял, что должен вернуться. Не для того, чтобы просить вернуть чувства (это было невозможно), а чтобы... чтобы просто быть рядом с тем, кто поймет. Кто тоже лишен. Кто собирает себя по кускам.
В этот раз он не боялся.
6. Хранитель
Перекресток встретил его все той же гробовой тишиной. Но теперь Рома знал, что тишина — это не отсутствие звуков, а отсутствие слуха у того, кто здесь главный. Хранитель не слышал мир. Он только начал обонять и осязать.
Существо сидело на валуне. Оно уже не было серым. Кожа его приобрела здоровый, розоватый оттенок. Оно гладило мох на камне длинными пальцами и, кажется, получало от этого удовольствие.
Увидев Рому, оно подняло голову. На его лице теперь был рот — тонкая, бледная линия. И нос — самый обычный нос, чуть крупноватый, но настоящий. Только глаз не было. Глаз не было по-прежнему.
«Ты вернулся, — голос в голове звучал иначе. Богаче, что ли. В нем появились обертоны. — Ты хочешь забрать свое обратно?»
Рома покачал головой.
— Нет. Я пришел спросить... ты счастлив? Ты собирал себя столько лет. Ты теперь почти человек. Чего ты хочешь дальше?
Существо замерло. Оно, кажется, не ожидало такого вопроса.
«Я хочу чувствовать, — прошептал голос. — Я хочу знать, каково это — нюхать цветы и чувствовать боль. Я собирал себя веками. Люди приходили и приносили дары. Кто-то отдавал глаза, потому что хотел видеть золото. Кто-то отдавал уши, потому что хотел слышать только лесть. Кто-то отдавал голос, потому что боялся сказать правду. И я брал. Я становился сильнее. Но никто никогда не отдавал мне два чувства сразу. Ты — первый».
— А что будет, когда ты соберешь всё? — спросил Рома. — Когда у тебя будут глаза, уши, нос, рот, кожа?
Существо улыбнулось. В первый раз. Улыбка была кривой, неумелой, потому что мышцы лица только учились работать.
«Тогда я смогу уйти. Я смогу стать человеком. Я выйду с этого перекрестка в мир. Я буду вдыхать его запахи, видеть его краски, слышать его музыку, пробовать его еду на вкус и чувствовать прикосновения других людей. Я стану одним из вас».
Рома смотрел на него и вдруг понял страшную вещь. Это существо — оно не демон и не бог. Оно просто... инвалид. Слепоглухонемой уродец, запертый в лесу, который вынужден охотиться на людей, чтобы обрести себя. Оно не злое. Оно голодное. Голодное по миру, который у него отняли (или которого у него никогда не было).
— Сколько тебе еще? — спросил Рома.
«Мне нужны глаза. Остались только глаза».
Рома вздрогнул. До этого момента он как-то не задумывался, что за обонянием и осязанием последует финальный аккорд. Конечно, глаза. Самое ценное.
— Ты найдешь того, кто отдаст тебе глаза?
Существо покачало головой.
«Глаза отдают редко. Это страшно — жить во тьме. Но я жду. Я умею ждать. А пока... побудь со мной. Ты единственный, кто вернулся. Ты единственный, кто не кричал и не проклинал меня. Расскажи мне, какой он — мир? Я чувствую запах дождя на твоей одежде. Но я не знаю, как выглядит дождь. Опиши мне дождь».
Рома сел на землю, прямо напротив валуна. Он смотрел на безглазое существо, которое украло у него способность нюхать и трогать, и не чувствовал ненависти. Он чувствовал странную, щемящую жалость.
— Дождь, — начал он, — это тысячи стеклянных нитей, падающих с неба. Когда светит солнце, они сверкают, как алмазная пыль. Когда пасмурно, они серые и грустные. Они разбиваются о землю, и от них расходятся круги по лужам. А лужи — это зеркала, в которых отражается небо...
Он говорил долго. О закатах и рассветах. О цветах и деревьях. О лицах людей. О том, как выглядят счастливые глаза влюбленных и заплаканные глаза детей.
Существо слушало, затаив дыхание. Оно впитывало каждое слово, как губка.
Когда Рома замолчал, наступила тишина. Долгая, тягучая.
«Спасибо, — прошелестел голос. — Ты подарил мне больше, чем обоняние и осязание. Ты подарил мне мечту. Теперь я знаю, ради чего жду. А ты... ты будешь жить дальше?»
Рома посмотрел на свои руки. Руки, которые ничего не чувствуют. Он вспомнил утро, когда решил, что жить незачем. Тогда у него были все чувства, но не было желания жить. Сейчас у него не было двух чувств, но появилось странное, болезненное, но острое ощущение реальности.
— Буду, — сказал он. — Наверное.
Он встал и пошел прочь с перекрестка. Уже на краю поляны он обернулся.
Существо сидело на валуне, повернув безглазое лицо в его сторону. Оно подняло руку и помахало ему на прощание. Жест был неуклюжим, как у ребенка, который только учится имитировать взрослых.
Рома помахал в ответ и шагнул в лес.
Эпилог
Он шел домой долго. В электричке задремал. Проснулся от того, что проводник тряс его за плечо: «Молодой человек, конечная!»
Рома вздрогнул, открыл глаза и понял, что чувствует прикосновение. Рука проводника сжимала его плечо. Было больно — ногти впивались в куртку. Но боль была живая, теплая, человеческая.
— Извините, — пробормотал он, вскакивая.
Он вышел на платформу. В лицо ударил ветер — холодный, колючий, несущий запах бензина и жареных пирожков из ларька. Рома глубоко вдохнул. Запах пирожков, перемешанный с выхлопными газами, показался ему самым прекрасным ароматом на свете.
Он схватился за перила. Металл был ледяным, пальцы мгновенно занемели от холода, но это было чувство.
Чувства вернулись.
Рома стоял посреди платформы, вдыхая вонь города, чувствуя, как ветер треплет волосы, и не мог понять, что произошло. Почему? Он же заплатил. Он все видел. Он отдал их добровольно.
А потом он вспомнил лицо Существа, когда рассказывал ему о дожде. Вспомнил его неуклюжий взмах рукой на прощание.
Оно не забрало их. Оно просто... взяло поносить? Или, поняв, что такое человеческое сострадание, решило, что один человек в мире, который способен пожалеть чудовище, заслуживает права чувствовать?
Рома не знал ответа. Да и не хотел знать.
Он купил в ларьке пирожок с ливером, откусил большой кусок, обжегся горячим жиром, выругался и засмеялся. Пирожок был отвратительным на вкус — старый жир, жесткое тесто, непонятная начинка. Но Рома жевал и чувствовал себя самым счастливым человеком на Земле.
Он пошел домой пешком, через весь город. Смотрел на витрины, слушал шум машин, нюхал выхлопы и цветы в киосках, трогал шершавые стены домов. Мир снова был цветным, громким, вонючим и осязаемым.
И только один раз, уже подходя к дому, он остановился. Ему показалось, или в шуме ветра послышался тихий, шелестящий голос:
«Спасибо тебе, Хранитель...»
Но Рома не был уверен. В конце концов, ветер много чего шепчет, если уметь слушать.
А в лесу, на старом перекрестке, сидело существо. Оно гладило мох на камне, вдыхало запах надвигающейся ночи и ждало. Ему осталось совсем чуть-чуть. Всего пара глаз.
Где-то в городе, в эту самую минуту, человек по имени Рома заваривал себе чай и впервые за долгие годы наслаждался его запахом. Он не знал, что стал для чудовища не просто донором, а чем-то большим. Другом. Проводником. Тем, кто показал, что мир, который оно так жаждет получить, стоит того, чтобы за него бороться.
Перекресток ждал нового путника. А старый Хранитель, наконец, понял, что такое благодарность.
И это было страшнее всего. Потому что если чудовище способно на благодарность, значит, оно способно и на всё остальное. И когда оно выйдет к людям, у него уже будет один должник.
Тот, кто научил его мечтать.