Страшные истории

Она появилась в тот самый день, когда наш двор стал меньше.

Я тогда еще не понимал, как это работает. Мне было семь, я сидел на корточках возле песочницы и считал до ста, уткнувшись лбом в холодные пальцы. Вокруг пахло мокрым асфальтом и первой грозой. За моей спиной детвора разбегалась по щелям двора, как тараканы по плинтусам, — кто за гаражи, кто в кусты сирени, кто в подвал, где хранили лыжи.

— ...девяносто восемь, девяносто девять, сто! — Я открыл глаза.

Двор был пуст. Совсем. Даже качели, обычно скрипевшие сами по себе, замерли. И тогда я увидел её.

Она стояла под старым тополем, в тени, которая падала гуще, чем положено. Белое платье в мелкий голубой цветочек, волосы светлые, почти белые, заплетены в косу, перекинутую через плечо. Лицо я разглядеть не мог — она смотрела в сторону, на подъезд, будто ждала кого-то. Или вспоминала.

— Ты кто? — спросил я.

Она повернулась. У неё были глаза цвета выцветшего неба, почти прозрачные. И улыбка — не злая, не добрая. Просто улыбка, приклеенная к лицу, как у куклы, которую слишком долго держали на солнце.

— Я Анна, — сказала она. — Можно с вами?

Никто не спрашивал, откуда она взялась. В семь лет не спрашивают. В семь лет просто кивают и бегут дальше. Анна умела прятаться так, что найти её было невозможно. Она втискивалась в промежутки между предметами, которые мы, живые, даже не замечали. Однажды она спряталась за струей воды из шланга. В другой раз — в собственной тени, которая лежала не с той стороны. Мы искали её часами, облазили каждый куст, каждый подвал, каждую щель между гаражами, но Анна словно растворялась в воздухе.

А потом она выходила сама. Всегда через пятнадцать минут ровно. Выходила из-за тополя, поправляла косу и говорила:

— Хорошо поиграли.

Правило появилось не сразу. Его никто не формулировал вслух — оно просто возникло в головах у всех детей одновременно, как мысль, которую тебе вложили под череп чужой рукой.

Никогда не искать её, если она долго не выходит.

Мы не обсуждали это. Мы просто знали. Когда Анна не выходила через пятнадцать минут, мы переставали её искать. Мы расходились по домам, не глядя друг на друга, и старались не думать о белом платье, оставшемся где-то между мирами.

Три года мы играли с Анной.

Три года мы никогда не искали её дольше положенного.

А потом подрос Витька.

Витьке было шесть. Самый мелкий, самый упрямый, вечно с разбитыми коленками и вечно с вопросом «почему». Он не застал тот день, когда Анна появилась. Он не чувствовал того холода, который разливался вокруг неё в июльский зной. Он видел только девочку в белом платье, которая хорошо прячется.

— Я её найду, — сказал Витька в тот вечер. — Вот увидите. Она просто за стены залезает, да?

Мы молчали. Старшие — Костя и Светка — переглянулись. Я хотел что-то сказать, но слова застряли в горле, как косточка от вишни.

— Не ищи, — тихо сказала Светка. — У нас правило.

— Глупое правило, — Витька надул губы. — Это просто игра. Я быстро.

Он побежал к тополю, где Анна стояла минуту назад. Обернулся, махнул рукой и скрылся за стволом.

Мы ждали пятнадцать минут.

Анна не вышла.

— Пора домой, — сказал Костя. Голос у него был чужой, скрипучий, будто он не разговаривал три года. — Родители будут ругаться.

Мы разошлись. Я не оборачивался, но чувствовал спиной, что двор стал ещё меньше. И темнее.

Ночью мне приснилась Анна.

Она стояла у моей кровати, и белое платье светилось в темноте бледно-голубым. Коса была расплетена, волосы падали на лицо, закрывая глаза. Она молчала. Я тоже молчал. Я боялся, что если закричу, она наклонится ближе.

— Он ищет, — сказала Анна. — Но найти можно только то, что потеряно.

Я проснулся весь мокрый, с колотящимся сердцем. За окном уже светало, но солнце казалось каким-то ненастоящим — плоским, нарисованным на серой бумаге.

Витьки не было три дня.

На четвёртый день его мама обошла все квартиры, спрашивая, не видел ли кто. Мы все дружно качали головами. Мы не смотрели друг на друга. Мы знали, где Витька. Витька там, где Анна, когда она долго не выходит.

Я нашёл его на пятый день.

Я не хотел искать. Я трижды обходил двор, делая вид, что просто гуляю, что мне нечем заняться в субботу, что я разглядываю трещины в асфальте и считаю муравьёв. Но ноги сами принесли меня к старому подвалу, где хранили лыжи.

Дверь была приоткрыта. Я никогда раньше не замечал, что она может открываться внутрь. Всегда думал, что она заперта намертво.

Внутри пахло сыростью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как переспелые яблоки, упавшие на землю и начавшие гнить. Я сделал шаг. Второй.

Витька сидел в углу, обхватив колени руками. Он не плакал. Он вообще никак не двигался, только смотрел перед собой пустыми глазами.

— Вить, — позвал я. — Пошли домой. Твоя мама...

— Она здесь, — перебил Витька. Голос у него был ровный, без интонаций. — Она всегда здесь. Просто мы её не видим.

Я почувствовал, как воздух вокруг сгустился. Стало трудно дышать, хотя в подвале было прохладно.

— Кто? — спросил я, хотя знал ответ.

— Анна. — Витька поднял на меня глаза, и я отшатнулся. Его зрачки были расширены так сильно, что радужка почти исчезла. — Она не прячется. Она ждёт. Она всегда ждёт, когда кто-нибудь начнёт искать. А потом показывает.

— Что показывает? — прошептал я.

— Как это — быть найденным. — Витька улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз. — Она не злая. Она просто забыла, как выходить обратно. Ей нужен проводник.

Сзади кто-то вздохнул. Или не вздохнул, а воздух сам выдохнул мне в затылок ледяной струёй.

Я обернулся.

Анна стояла в проёме двери. Платье её было не белым — я вдруг отчётливо увидел, что оно голубое. Именно голубое, выцветшее до прозрачности, как небо в знойный полдень, когда смотришь на него слишком долго и перестаёшь понимать, где верх, где низ. Коса расплетена наполовину, светлые пряди шевелятся без ветра. И глаза — я впервые увидел её глаза так близко. В них не было зрачков. Вообще. Только бледно-голубая радужка, почти сливающаяся с белком.

— Ты меня искал? — спросила она.

Это был не вопрос. Это было утверждение, которое она повторяла каждый день три года, каждый раз, когда выходила из своего укрытия. Но сейчас в голосе появилось что-то новое. Что-то, отчего мои колени подогнулись.

— Я не искал, — сказал я. — Я нашёл Витьку. Я за ним пришёл.

— Но ты пришёл сюда. — Анна склонила голову набок. — Дверь была закрыта три года. Ты открыл её.

— Я не открывал, — прошептал я. — Она была приоткрыта.

Анна улыбнулась той же кукольной улыбкой, что и в первый день. Но теперь я видел, что улыбка не касается не только глаз — она не касается лица. Она висит в воздухе перед губами, отдельно, как маска.

— Двери не открываются сами, — сказала Анна. — Кто-то должен искать.

Витька встал. Движения его были плавными, текучими — не детскими. Он подошёл к Анне и встал рядом, положив голову ей на плечо. Она погладила его по волосам. Ладонь у неё была серой, почти прозрачной по краям, как старая фотография.

— Ему было холодно, — сказала Анна. — Он долго искал. Я показала ему, где я прячусь. Теперь он тоже умеет.

— Что умеет? — спросил я. Голос сорвался на писк.

— Ждать, — ответила Анна. — Ждать, когда кто-нибудь придёт искать.

Я побежал. Я не помню, как вылетел из подвала, как пересёк двор, как влетел в подъезд. Помню только, что солнце на улице было всё таким же плоским и нарисованным, и тени под тополем лежали не с той стороны.

Витьку нашли через неделю.

Он сам вернулся домой, открыл дверь своим ключом, повесил куртку в шкаф и сел ужинать. Мать плакала, обнимала его, кричала что-то. Витька молча ел картошку и улыбался той же улыбкой, которую я видел в подвале — отдельной от лица, приклеенной.

Я перестал выходить во двор.

Я перестал играть в прятки. Даже с живыми детьми, даже в обычные, без Анны. Я просто сидел у окна и смотрел на тополь, под которым она стояла в первый раз.

А вчера вечером в мою дверь постучали.

Я открыл — и никого не увидел. Только на лестничной клетке горел свет, хотя лампочку перегорели ещё месяц назад. И пахло сыростью и сладкими яблоками.

Я закрыл дверь. Прислонился к ней спиной и сполз на пол.

А потом услышал голос. Тихий, ровный, без интонаций:

— Выходи играть.

Я замер.

— Выходи играть, — повторил голос. Он шёл не из-за двери. Он шёл из моей комнаты. Из тёмного угла возле шкафа, куда никогда не падал свет. — Мы ждём. Нам скучно одним.

Я не обернулся. Я сидел, уткнувшись лбом в колени, и считал до ста. Пальцы были холодными, пахли мокрым асфальтом, хотя на улице третий месяц не было дождя.

— ...девяносто восемь, девяносто девять, сто.

Я открыл глаза.

В комнате никого не было. Только открытая форточка шевелила занавеску, и в щель просачивался вечерний воздух — сухой, пыльный, без запаха яблок.

Я подошёл к окну. Во дворе под тополем стояли двое. Один маленький, с русой головой — Витька. Вторая — в белом, нет, в голубом платье, с распущенной косой.

Они смотрели на моё окно.

Анна подняла руку и помахала.

Я отшатнулся.

Сегодня я проснулся в пять утра и не мог понять, отчего мне так страшно. А потом увидел: моя дверь в комнату приоткрыта. Я точно помню, что закрывал её на ночь. Всегда закрываю с того самого дня, как вернулся из подвала.

Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы в щель можно было просунуть ладонь. Или детскую ступню.

Я не сплю третью ночь. Я сижу в кресле, включив все лампы, и смотрю на дверь. Я считаю до ста, до тысячи, до бесконечности. Я не смыкаю глаз, потому что знаю: стоит мне закрыть их хоть на минуту, я услышу голос.

— Выходи играть.

Анна всегда выходит через пятнадцать минут. Но я не Анна. Я не хочу, чтобы меня нашли.

Только теперь я понимаю, что ошибался всё это время.

Она не воображаемая.

Она не подруга.

Она просто ждала. Три года, десять, может быть, пятьдесят — я не знаю, сколько на самом деле тому белому платью, той косе и тем глазам без зрачков.

Она ждала, когда кто-нибудь нарушит правило.

Витька нарушил.

А теперь в щель моей двери просовывается бледно-голубая ленточка от косы. Шевелится без ветра. И тихий голос шепчет из коридора:

— Я посчитала до ста. Теперь твоя очередь искать.

...Эта история вымышленная нейросетью и никакого отношения к автору не имеет...