Глава 5
Нитки с шорохом летят в рюкзак, скатываясь по лежащей ткани. Замок звонко застёгивается и тот закидывается за спину. Щёлкает мышка, ноутбук выключается. Стул скользит по половицам, задвигаясь на место. Используя потемневший экран в качестве своеобразного зеркала, - Джисон ерошит тёмно-ореховые волосы пальцами, приводя их в относительный порядок, после чего проверяет, закрыто ли окно, и выходит из комнаты.
Пол проседает под ступнями. Пройдя сквозь коридор и выйдя в предбанник, где в сетках висит сушащийся лук, он надевает кроссовки и приседает, шнуруя их. Ногти отдирают куски сухих листов и колючек, прицепившихся к шнуркам.
- Солнышко, куда-то идёшь?
- Да, мам, погулять, - Джисон чуть вздрагивает от неожиданности, услышав за спиной голос.
- К девчушке своей?
- Э… да.
- Так и не сказал мне, кто это, - женщина складывает руки на груди и заискивающе покачивается, улыбаясь. – Должна же я знать, кто моя будущая невестка.
- Мам. Мы просто общаемся.
- Общайтесь-общайтесь. Только аккуратно и внимательно, если тебе нужны…
- Мам, - Джисон резко выпрямляется. – Я знаю, окей? Хватит.
- Ну смотри, чтобы до свадьбы никаких сюрпризов не было, - женщина насмешливо грозит ему пальцем. – У меня к тебе просьба.
- Какая?
- Зайди по пути домой к Чунмёну и отдай его маме тетрадь. Я брала у неё рецепты переписать и уже отдавать надо, а времени никак нет. Вот надо чеснок мариновать, потом хочу макколли сделать, не продохнуть ни секунды. Забеги по-молодецки.
- Обязательно сегодня?
- Да, я обещалась.
- Ладно, - вздох. – Давай.
- Спасибо, солнышко.
Женщина исчезает на кухне, после чего выносит тёмно-зелёную тетрадку с выгнувшимися уголками и отдаёт ему. Джисон забирает её, кланяется на прощание и, наконец, выходит из дома, подставляя лоб относительно прохладному ветру. Он проходит сквозь тоннель из виноградных лоз, выходит за калитку, здоровается со стариком Чансу и сворачивает налево, перестраивая маршрут.
Опять пришлось соврать. Он не знает, как долго сможет использовать отговорку с выдуманной девушкой, но раз пока работает, то нужно пользоваться. По крайней мере, так ему не будут задавать слишком много лишних вопросов. Джисон бредёт, пиная носками кроссовок попадающиеся камешки. Врать противно, гадко, ведь он не делает ничего плохого, просто общается с другим человеком. Но за это ему влепят очень сильный нагоняй и наверняка назовут сумасшедшим.
Пройдя сквозь тенистую аллею и свернув на перекрёстке, Джисон направляется к нужному дому, однако стоит ему пройти дальше по улице и обогнуть угол, как он натыкается на компанию, сидящую на Каменюгах. Каменюгами в их деревне называют небольшой отрезок земли, куда притащили валуны с выемками, которые местная молодёжь использует в качестве скамеек, где можно посидеть, поболтать, выпить что-то и спокойно провести время. Что-то вроде игровой площадки, но не для совсем уж детей. На Каменюгах сидят парни, с которыми Джисон учился в одной школе, включая того самого Чунмёна, его одноклассника, матери которого он должен отдать тетрадь.
- Привет.
- А? Привет.
Чунмён с коротким ёжиком и признаками будущего облысения в передней части скальпа слушает, о чём ему говорит сидящий рядом парень с руками, которые были едва ли не такой же длины, как и его бесконечные ноги. Услышав обращение, он чуть хмурится и поворачивается, замечая Джисона.
- Мама просила передать твоей тетрадку. Заберёшь?
- Чего за тетрадка?
- Рецепты какие-то.
- А, давай, ладно.
Сидящие на Каменюгах ребята издают насмешки, поглядывая на Джисона и затем ухмыляясь Чунмёну, который отмахивается от них.
- Как дела? Всё нормально? – Джисон решает задать вопрос из вежливости, чтобы создать видимость какого-то разговора, раз уж они когда-то учились вместе.
- Всё пучком, да. Ты как?
- Всё хорошо.
- Супер.
- Давай тогда, удачи.
- Ага, покеда.
Кивнув всем сразу, Джисон разворачивается и идёт обратно, испытывая облегчение от того, что тот не продолжил беседу. Этого ещё не хватало, они никогда не были близки, да и с остальными ребятами отношения всегда были без видимых причин напряжённые. Просто в воздухе чувствовался какой-то негатив, а в их глазах читалась едкая насмешливость. Он сворачивает за угол и задумывается, какой дорогой лучше дойти до дома знахаря, раз уж внезапное задание сбило его с изначального пути.
- Ты чё, корефанишься с этим педиком?
Донёсшаяся фраза заставляет замереть на месте. Взгляд Джисона покрывается коркой льда, застывая, вперившись в зелёного клопа на подорожнике.
- Да нет, угораешь, что ли? Просто же взял хрень эту мамкину, - Чунмён посмеивается с толикой возмущения.
- Смотри, а то может вы там шуры-муры.
- Я тебе сейчас по башке шуры-муры.
- Реально, блин, он же реально как девка вечно отсиживался, - присоединяется другой едкий голос. – Хонсок говорил, что он как-то пялил на него, ещё чёто сказал про рожу его, типа симпотная.
- Фу, точно педик. Стопэ, Мён, он разве не с твоей девкой раньше мутил?
- Да, - тянет Чунмён, явно закатывая глаза. – Шинми мне рассказывала, что типа когда они единственный раз трахались, это вообще она его трахала, а не он её. Типа всё переживал, что больно делает, весь как какой-то неженка на соплях был, ни туда, ни сюда, только болтает. Один раз чего-то почпокал и всё. У него баб-то больше и не было кажись.
- Сопля. Рожу бы ему начистить, чтобы больше не вёл себя как педовка.
- Да толку? Мужик из него, ага. Ни разу кулаком не махнул, глотал всё, лишь бы не отхватить, с девками в нитках ковырялся. Точно педик конченный, с башкой не дружит, жопами к нему не поворачиваться.
Под зычный хохот кулаки сжимаются, челюсти скрипят. От жгучей обиды рёбра начинают трястись. Кажется, что даже перед глазами появляется подрагивающая туманная пелена, но Джисон не позволяет ей пролиться и сдвигается с места, упрямо пялясь в землю. Муравейник в голове полыхает, сами муравьи мечутся во все стороны. Ерошащий волосы ветер больше не ощущается, запах свежескошенной травы теряется. Ком с силой проглатывается.
Джисону кажется, что его окунули в помои и выставили на смотровую площадку. Он ведь не делал никому ничего плохого. Ни разу никому не высказал симпатию, ни разу не рискнул какими-то окольными путями выяснить у кого-то из знакомых парней, как они относятся к нестандартным для их поселения отношениям. Потому что это было опасно, все его симпатии не имели права на продолжение. Всегда держал всё в себе, всегда старался быть более-менее нормальным. Но они всё равно ни во что его не ставят и оскорбляют за то, что он не лезет в передряги. Старается хорошо относиться к другим.
Упоминание Шинми тоже неприятно резануло по грудной клетке. Хоть даже у него никогда не было к ней романтических чувств, это всё равно ощущается ножом в спине. Неужели она и правда так про него говорила? Это ведь что-то личное. Он правда пытался, чтобы всё было хорошо. Но, видимо, его «хорошо» отличается от «нужного хорошо». Видимо, даже его попытка быть «нормальным мужчиной» обернулась демонстрацией того, что он ненормальный. Одно слово преследует его всю жизнь, подбирается из-за углов. Слово-клеймо, которое он временами слышал в школе. И которое по-прежнему прилеплено к нему, как сваренный металл.
Глубоко вздохнув, Джисон бредёт по тропе, стараясь метлой сгрести куски муравейника в кучу, засунуть муравьёв обратно и сделать вид, что ничего не произошло. Всё как обычно, он не первый раз слышит такое обращение. Он ведь знает, что многие ровесники его ни во что не ставят и считают ненормальным. Он привык. Пытаясь отвлечься, Джисон считает кузнечиков, которые выпрыгивают у него из-под ног. Надо привести себя в порядок. Нечего расплескивать своё паршивое настроение на знахаря, он идёт туда расслабиться и хорошо провести время. Заняться любимым делом.
Потренировавшись в натягивании улыбки, Джисон минует лиственную рощу, где, кажется, мелькает знакомая сойка. Пальцы проходятся по шелестящим кустам гортензий. На пристройке слева от дома висят постиранные полотенца, простыни и пододеяльники. Пахнет жасминовым порошком и домашним мылом. Кроссовки шлепают по каменной дорожке. Джисон подходит к двери и та распахивается в ту же самую секунду.
- Привет.
- Привет.
Длинная кофта Минхо, надетая поверх водолазки, подлетает, когда он разворачивается и проходит обратно в дом. Джисона обдаёт свежим хвойным дуновением. Разувшись и закрыв дверь, он входит в уже привычное знакомое помещение и сразу устраивается на полу у кровати, застеленной полосатым одеялом. Замок рюкзака расстёгивается.
- Что делаешь?
- Яйца собираюсь мариновать.
Вооружившись большой шумовкой, Минхо достаёт из котла несколько белых и коричневых яиц, опуская их в металлическую плашку с ледяной водой. Скорлупа чуть постукивает о стенки. Через три подхода котёл пустеет и Минхо относит миску на кухонную стойку.
- Ты полностью выздоровел?
- Да.
- Хорошо.
Достав имбирь из холодильника, Минхо кладёт его на деревянную доску и начинает методично нарезать. Равномерное постукивание отскакивает от стен. Джисон какое-то время смотрит на него, после чего вдевает первую нить в игольное ушко. Ему осталось доделать всего кусочек неба и потом можно приступать к облаку. Ткань шелестит, тонкая голубая полоса расчерчивает белый хлопок. В груди чуть булькает оставшаяся горечь обиды, но Джисон пытается перешить её, полностью обмотать нитками и нейтрализовать. Все силы уходят на сосредоточение.
Закончив с имбирём, знахарь ножом скидывает его в большую приготовленную банку, после чего тянется вверх и срывает головку чеснока из засушенной связки, висящей на балке. Зубчики высвобождаются и по одному опускаются на доску. По очереди придавливая их ножом, чтобы кожица легче снималась, Минхо очищает их и начинает нарезать, скинув шелуху на стойку.
- Что случилось?
- А? – Джисон поднимает голову, остановив иглу, наполовину прошедшую сквозь ткань.
- Тебе грустно.
В образовавшей паузе слышно, как лезвие ножа стучит по доске и потрескивают догорающие поленья.
- Да ничего. Просто. Как ты узнал?
- Ты забыл, кто я? Я почуял твоё паршивое настроение, как только ты переступил порог. Твоя фальшивая улыбка всё равно что стекло.
- Прости.
- За эмоции не извиняются.
Джисон опускает плечи, словно скукоживаясь в одной точке пространства. Взгляд виновато сверлит блестящий кончик иглы, торчащей из полотна. Он не хотел доставлять ему дискомфорт своим присутствием. Он не хочет выливать на него свои дурацкие тупые проблемы. Жаловаться Минхо на свои взаимоотношения с людьми как минимум глупо. Палец теребит виток свисающей нити. Над диафрагмой что-то слабо загорается. До этого он находил в знахаре понимание. По крайней мере, принятие, не осуждение. Но найдёт ли он его в этом? Или получит камнем по душе и здесь? Хочет ли он знать ответ? Ведь тогда он точно окажется в полнейшем одиночестве.
- Можно я тебе вопрос задам?
- Да.
Джисон вдыхает поглубже, перебирая пальцами и ёрзая на половице. Возможно, он совершает ошибку. Но он хочет хотя бы раз произнести это. Хотя бы раз спросить вслух и получить какой-то ответ. Тем более ответ человека, в котором он видит неподвластную другим мудрость и к которому хочет прислушиваться, ведь недавно он стал неким критерием нормальности, поддерживающим его веру в мир.
- Ты думаешь, что это нормально, когда люди одного пола любят друг друга?
- Нет, не думаю.
От его слов все внутренности леденеют. Джисону кажется, что он превратился в крошечный кусок льда, оставленный таять у костра.
- Я знаю, что это нормально, - нож Минхо скребёт по доске, скидывая нарезанные куски чеснока в банку. – Почему это может быть ненормальным?
- Ну… - Джисон с трудом сглатывает и словно опадает на раму кровати от того, как с выдохом осел его колом выпрямившийся позвоночник. – Многие люди считают это неправильным. Отвратительным. Говорят, что друг друга могут любить только мужчина и женщина. А если кто-то другой… то это мерзко и так быть не должно.
- Мерзко то, что люди считают, что они умнее природы, и опять строят какие-то тупые рамки, ограничивая самих себя. Не бывает неправильных чувств. Если они есть, значит они есть и всё, никаких уточнений, - повернувшись, Минхо берёт с холодильника лежащий на подносе зелёный лук и начинает крошить уже его. – Природа нас создала, природа знает, как нужно, мы живём по её законам. Если кто-то кого-то любит, то это так же естественно, как дышать, это неконтролируемый процесс, это естественно, так, как и задумано.
Спокойный гладкий голос словно смывает оставшуюся в грудной клетке грязь. Тело становится легче от сброшенного чужой рукой груза, дышится легче, свободнее. Ему всю жизнь казалось, что во всей деревне только он один так считает. Что никто его не поймёт. В конце концов, неизвестные люди из интернета и окружающий тебя народ – это не одно и то же. Люди по другую сторону экрана не кажутся настоящими. Ведь живёт он среди тех, кто осуждает большую часть его естества, твердит, что оно ненормальное, неправильное, позорное. Но Минхо связан со вселенной больше, чем все они вместе взятые. Он слышит её, чувствует. Ему Джисон верит. Каждому слову, он видит, как в его чернильных глазах плещутся магия и недоступные другим знания. А люди просто их боятся.
- Я… я рад, что ты так думаешь. Больше никто… они все говорят, что это плохо, и… Это пугает. Чувствовать себя… как будто за высоким титановым забором, которому нет конца.
Отправив колечки зелёного лука в банку, Минхо откладывает нож и поворачивается. Сверкающие под янтарём чернильные глаза устремляются на него и смотрят тягуче. Их взгляды сливаются на несколько секунд под звук опадающих углей и чуть скребущих по крыше веток.
- Ты знаешь, где у тебя сердце?
- Чего?
- Сердце. Где оно находится?
- Ну… в груди.
- Положи на него руку.
Джисон недоумённо опускает ладонь на место, где раздаётся участившееся биение.
- Перестань пускать туда людей, - с нажимом чеканит Минхо. – Люди боятся того, что отличается от их понятий, и то, чего они боятся, они либо меняют, либо уничтожают, отсекают. Твоё сердце – это твоя душа, твой дом. Так что хватит позволять кому-то заходить туда и гадить. Не смей бояться того, кем ты являешься. Будешь бояться – они тебя сломают, потому что они чуют страх, как бешеные собаки. Лучше быть одному хозяином в своём доме, чем ползать на коленях в чужом.
Подойдя к камину, Минхо берёт ведро с тёплой водой, возвращается к стойке и наливает часть в отдельную глубокую миску. Джисон же почти целую минуту продолжает неподвижно сидеть, так и не убрав руку с груди. Его как будто оглушили медным тазом по голове, который всё ещё где-то звенит, не переставая. Не то чтобы Минхо выдал секретную информацию, которая никогда не приходила на ум, просто ему нужно было услышать это от кого-то. Осознать, что это реально. А из-за того, что этим кто-то оказался знахарь, лучше чем кто-либо знающий, каково это - быть не принятым целым поселением, пробирает ещё глубже. До самых костей. Джисон мало того, что признался ему в том, в чём боялся признаться самому себе, так ещё и получил поддержку, о которой даже не смел мечтать.
На губах появляется улыбка. Нить шелестит в волокнах хлопка. Джисон чувствует в себе проснувшиеся силы. Он не хочет подстраиваться под других, не хочет больше испытывать вину за себя и то, что ему нравится. И ему кажется, что теперь у него есть поддержка оттуда, откуда он не ждал. Почему он раньше не начал общаться с Минхо? Почему он раньше не обнаружил, что человек, которого отвергает вся деревня, оказался единственным человеком, который принимает его?
Игла летает по ткани. Смешав маринад, Минхо очищает яйца, забрасывает их в банку и заливает. Закрутив крышку, он взбалтывает содержимое и убирает в холодильник. Шелестит шелуха, хрустит скорлупа, кухонная столешница приводится в порядок. Протерев всё тряпкой, промыв её и повесив сушиться на балку, Минхо делает несколько больших глотков колодезной воды, с шумом выдыхает, утирая рот длинным рукавом, и хватает стоящую у комода корзину.
- Я иду за можжевельником. Со мной пойдёшь или здесь останешься?
- Пойду, конечно.
Джисон с готовностью откладывает вышивку и поднимается на ноги. Не то чтобы ему нравится шататься по горам, но он охотно цепляется за любую возможность узнать о знахаре побольше. Да и помочь ему тоже хочется. Прогуляться вместе и не словить за это неодобрительные взгляды, которые позже перерастут в жалобу родителям, что в свою очередь превратится как минимум в выговор.
- Бери сумку и пошли.
Закинув на плечо ту самую сумку, которую он как-то помог ему вытащить из-под валуна, Джисон обувается, постукивает носками о первый камень дорожки и семенит за Минхо, который уже вышел за пределы участка. Погода тёплая, но не излишне солнечная: небо вновь покрыто тонкой белой простынёй, через которую просвечивают рассыпчатые лучи. Руки поднимаются вверх, тело с хрустом потягивается. Джисон ведёт шеей и почёсывает живот, который пощекотал ветер, воспользовавшийся приподнявшейся футболкой. В перезвон цикад вплетается кваканье лягушек, оккупировавших пруд где-то в правой стороне от заросшей тропы.
- Зачем тебе можжевельник?
- Ягоды засушить.
- Зачем?
- Мочегонное и потогонное средство.
- То есть… он нужен тогда, когда живот пучит и когда температура поднимается?
- Грубо говоря.
- Окей, запомню.
Трава, становящаяся всё выше, безжалостно сминается ногами, громко шелестя. Пару раз шнурки цепляются за прячущийся в овсянице чертополох. На лицо попадает тонкая парящая паутина. Свет почти мгновенно гаснет, падая на несколько уровней, стоит только пройти через два потрескавшихся от времени дуба и оказаться в ползущем по горе лесу. Звуки поселения, доносившиеся издалека, разом обрываются, сменяясь тишиной, в которой иногда звучат перекрикивания птиц и мерный шелест. Запах становится более земельным, пахнет мхом и растущим вдоль тропы чистотелом. Среди верхушек деревьев едва виднеются обрывистые полосы небесной простыни.
Переступив через упавший клён, уже словно начавший врастать в почву и почти полностью покрытый ползучим плющом, Минхо отводит рукой ветки давно отцветших сиреней и проходит дальше в чащу. Янтарные волосы горят в лесном сумраке словно маяк в морскую ночь. Среди лопухов, клевера, болиголова и осота петляет не очень заметная тропа, соединяющаяся с той, что тянулась с деревни и которой пользовались жители, чтобы не заходить на так называемую запретную территорию.
- Эй, подожди, дорога же туда идёт, - Джисон замечает, что вместо того, чтобы следовать по вытоптанной ленте, Минхо вдруг сворачивает в заросли калины. – Ау?
Знахарь не отвечает, продвигаясь сквозь ветви со скоплениями ярко-алых ягод. Однако за ними растут кусты шиповника, явно полные колючек, за которыми в свою очередь уже идут плотные наслоения из прочих кустарников, лиственниц и деревьев, поднимающихся по набирающему угол склону. В таких местах ведь можно на раз-два влететь в крапиву или ещё хуже – борщевик.
- Да блин.
Чертыхнувшись, Джисон со вздохом пробирается следом за ним, на какое-то время потеряв рыжую макушку из виду. По лицу ударяет тонкий прут калины, в рот попадает мошка, которую приходится пальцами отлеплять от языка, в ноги тыкаются ветки. Едва не влетев в шиповник, у подножья которого естественно красуется высокая крапива, Джисон вертит головой и замечает всполох.
- Подожди!
Высоко поднимая ноги и переступая через все подозрительные скопления растений, Джисон минует кусты и уже не хочет представлять, какие заросли будут дальше, как внезапно оказывается на притаившейся среди берёз опушке с торчащими среди травы горькушками. Впереди Минхо разворачивается, чтобы проверить, идёт ли он за ним, после чего поднимается по каменистому пригорку.
- Тут есть проход? – Джисон удивлённо глазеет по сторонам, понимая, что та часть леса, которая считалась плотно заросшей и шла на подъём, возвышаясь над равнинной полосой, медленно набирающей наклон, является относительно свободной и позволяет свободно передвигаться. – Мы всю жизнь досюда доходили и дальше по низам шли. Думали, что тут кустарники внахлёст и крутой подъём.
- Вы вообще леса не знаете.
- Ну не скажи. Я почти всё детство в лесах провёл, пока мы ягоды и грибы собирали.
- И куда тогда ведёт подъём? – подтянувшись за ветку тутовника, Минхо оборачивается и смотрит на него с каким-то насмешливым вызовом.
- На гору, - встретившись с ним взглядом, Джисон чувствует, что начинает терять уверенность в своих знаниях.
- Гора большая. Куда мы выйдем? Равнина будет или подъём? Или спуск? Поляна? Ручей?
- Ну… Подъём. С той стороны-то там чубушник вверх идёт.
- Поднимись.
Оставляя в земле вмятины, выполняющие роль природных ступенек, Джисон забирается по склону и тоже хватается за тутовник, подтягиваясь. Сверху падает сухой лист, скользящий по затылку и слетающий вниз к поляне. За тутовником раскидывается плоская чаща из орешника и боярышника. Первый горный порог закончился и до второго подъёма, видимо, надо ещё идти дальше.
- Не был я в этой части леса, - Джисон разводит руки, понимая, что не угадал. – Мы по северу поднимаемся. Там почти километр надо пройти, чтобы в горную часть заступить.
- Вот именно. А здесь уже горы. Чувствуешь: холоднее стало?
Джисон ведёт плечами и осознает, что воздух здесь действительно прохладнее и лижет кожу настойчивее. Ветер чуть острее, пробирается под рукава и штанины. Запах земли меняется на чуть сладковатое травяное соцветие. Крики кукушки здесь намного более гулкие и словно проносятся по кругу над всем лесом. Тропы под ногами нет, по дороге попадаются холмы и овраги, пригорки с торчащими корнями деревьев постепенно становятся выше, набирая разгон на подъём. Людей здесь явно не бывает. А это означает одно.
- Мы на диких кабанов не наткнёмся? – уклоняясь от загребущей ветки ели, символизирующей переход в хвойную зону, Джисон всматривается в сливающиеся проёмы среди стволов.
- А если и наткнёмся, то что?
- Я ножик не взял.
- И?
- У бати в прошлом году знакомого кабаны забили, когда он за брусникой далёко ушёл. И лисы тоже кого-то кусали. Нам всегда запрещали без ружья в горы ходить.
- Мне ружьё не нужно.
- В смысле?
Минхо останавливается, проницательно заглядывая ему в глаза. Даже в таком полусумраке кажется, что внутри чернильных озёр что-то поблескивает. Какой-то запрятанный на самом дне огонь с танцующим пламенем.
- Они тебя послушаются?
- Да.
- Откуда ты знаешь?
- Знаю.
- Ты типа… прям говоришь с ними? – Джисону кажется, что у него даже рёбра щемит от вспыхнувшего детского любопытства.
- Для связи необязательно нужны слова. В нас течёт одна энергия, мы дети природы в отличие людей, которые пытаются её подчинить. Животные меня не тронут.
Минхо продолжает идти дальше, плавно лавируя среди веток и свисающих с них листов, слипшихся в паутинные массы. Пару секунд неосознанно смотря на него, Джисон тоже сдвигается с места, под кроссовками хрустят мелкие шишки. Ему вдруг приходит в голову странная мысль о том, что в этом лесном пейзаже, прошитом свистом ветра среди деревьев и шелестом танцующих трав, Минхо выглядит до невозможности гармонично. Он словно более расслаблен, его шаги легче, он едва ли не летает. Ветви как будто тянутся к нему, пытаясь погладить по плечам и голове, травинки обвиваются вокруг ног, не желая отпускать. На его спине Джисон замечает божью коровку, но решает не стряхивать её. Сам знахарь на ходу срывает какие-то растения и закидывает их в корзинку. Он в своей среде, где его не преследуют косые взгляды.
Поднявшись на второй горный порог, они оказываются окружёнными настолько пронзительным запахом хвои, что начинает свистеть в голове. Морозный запах колет нос, обволакивает лёгкие безупречно гладкой холодящей плёнкой, по которой воздух скользит просто идеально, как будто прочищая и выводя наружу накопившийся от костров и домашних печей смог. Вскоре перед глазами появляется очередная полянка, затерянная среди елей и сосен, только в этот раз её переполняют вытянутые треугольные кустарники можжевельника. Среди толстых иголок ютятся сотни круглых приглушённо-синих ягод. Аромат хвои приобретает сладковатые нотки, дышится настолько легко, словно раньше в дыхательных путях стояли заборы, которые напрочь снесло.
Пышные кроны деревьев расступились, поэтому округа припудрена белёсым светом. Спустив сумку на локоть и приоткрыв её, Джисон начинает собирать ягоды, срывая сразу по несколько и потом забрасывая их внутрь. Через пару деревьев от него Минхо ставит корзину у ног и ловко обчищает ветки, справляясь почти в два раза быстрее. По иголкам на уровне глаз бежит тонконогий паук, чей дом нагло потревожили воровством, и Джисон смахивает его рукой, чтобы не мельтешил. Можжевельник пахнет ледяной сладостью, чуть покалывает глотку. Ветки сосен иногда шелестят от перескакивающих птиц.
С каждой минутой сумка тяжелеет. Обойдя по два кустарника, парни перебираются к третьим. Через пару минут Минхо швыряет ягоды на образовавшуюся синюю горку и отряхивает ладони. Он поворачивается, оценивая прогресс Джисона, который переместил сумку на плечо, чтобы не мешала левой руке двигаться.
- Хватит.
- Больше не надо?
- Если тебе надо – набирай.
- Нет, смеёшься, что ли? У нас дай бог если три раза можжевельник дома появлялся, и то масла какие-то от бабки.
Джисон подтягивает лямку и трёт глаз, в который залетела мелкая труха с верхушки кустарника. Предплечья чуть гудят от монотонной работы, но после сбора вишни с домашнего участка и потом очищения её от косточек его таким уже не напугать. Распределив по корзине ягоды так, чтобы те не катались с горки на горку, Минхо подхватывает корзинку, но идёт не туда, откуда они пришли, а направляется в правую сторону поляны, перетекающей в лес.
- А ты куда? Мы разве не всё?
- Покажу что-то.
- Чего?
- Увидишь.
Заинтересовавшись, Джисон идёт за ним, окунаясь в привычный сумрак переплетённой листвы. В другой ситуации он бы заволновался, оказавшись в неизвестной части леса, ещё и в горах, однако он ловит в себе непривычное спокойствие. От Минхо идёт титановая уверенность в своих действиях, которая непроизвольно передаётся и ему. Знахарь точно не потеряется. Здесь он чувствует себя, как дома, и, кажется, сможет найти дорогу обратно даже в непроглядной ночной тьме.
Ветер пускает по кронам волны, переливчато шелестящие со всех сторон. Хрустят ветки, временами кусты дёргаются от проскакивающих белок или торопливо удаляющихся ужей. Однако через пару минут начинает казаться, что в природные песни вплетается что-то ещё. Тоже шипящий шелест, но чем-то отличающийся от треплющихся листьев. Просветы впереди становятся больше, лесная череда редеет. Джисон хмурится, когда ловит себя на том, что звук напоминает ему бегущую воду. Он начинает видеть обрыв и каменистую скалу, правда уже далеко, с другой стороны того, что напоминает ему утёс.
- Это карьер какой-то?
Остаётся всего пара метров, звук становится громче. Наклонившись под переплетёнными ветками сосен, Джисон проходит вперёд и выходит на свет. Рот сразу же распахивается, глаза круглеют. Он и правда стоит в десятке шагов от покрытого травой обрыва. Вот только обрыв представляет собой почти идеальный круг, обрамлённый сочным дышащим лесом и отделанный тёмно-серыми скалами. А с другой стороны из расщелины течёт пенящийся водопад, летящий на блестящие камни, сложенные в своеобразной реке, тонкий виток которой теряется в древесных арках. Пена летит во все стороны, капли мелькают, прозрачные струи путаются в белоснежных бурунах, спотыкающихся о скалистые пороги. Среди скал высотой почти в двадцать метров притаился маленький свежий оазис.
- Охренеть, - вернув возможность говорить, Джисон выдыхает с поражённой улыбкой, разглядывая открывшийся вид. – Я вообще даже мельком ничего про водопад не слышал. Это… почему никто не говорит про него?
- Так вы же вообще в эту часть леса не ходите, откуда вам про него знать? – хмыкает Минхо, явно гордый тем, что сумел так сильно его удивить. – Оно и к лучшему. Без людей хорошо.
Поставив корзинку, знахарь подходит к самому краю и без какого-либо страха прыжком садится на траву, свешивая ноги. Джисон какое-то время стоит, продолжая пребывать в шоке от открытия, а затем опускает сумку рядом с корзинкой, нерешительно подбирается к обрыву, чуть колеблется и максимально осторожно садится слева от Минхо, сначала присев на корточки и только потом опустившись и вытянув ноги. Сердце колотится от волнения, поначалу даже кажется, что пустота начинает тянуть его вперёд. Беспрестанные потоки воды шелестят, создавая белый шум. Кажется, что дуновения влажности долетают даже до верха, обдавая их лица.
- Вниз можно как-то спуститься?
- Только если болото обходить, здесь спуска нет. Туда почти не подступиться.
- Ладно, и так нормально.
Джисон пробует вести ногами. Высота словно напевами зовёт придвинуться поближе. Видно, как внизу какие-то птицы опускаются на тонкую линию берега на противоположной от водопада стороне, и наклоняются, чтобы попить. Над расщелиной словно парит влажная свежая дымка. Осматриваясь, Джисон поворачивает голову и видит, что Минхо закрыл глаза. Ветер треплет янтарные пряди, поднявшиеся наверх и напоминающие покачивающийся огонь. Черты лица гладкие, расслабленные, даже умиротворённые. Грудь мерно вздымается.
- Ты типа медитируешь?
- Просто подпитываюсь энергией воды.
- Она здесь какая-то особенная?
- Очень чистая и сильная. Без влияния людей.
- Хотел бы я понимать, что ты чувствуешь, - Джисон с сожалением вздыхает.
- Ты можешь.
- Да ну?
- Не совсем, как я, но по-человечески. Закрой глаза. Как тогда в саду. Почувствуй, но не только запахи. Звуки. Физические ощущения. Внутренние ощущения. Почувствуй мир внутри и снаружи.
С неким сомнением Джисон всё же слушается. Он закрывает глаза и делает глубокий медленный вдох. Поначалу становится немного страшно, потому как начинает казаться, что он теряет ориентацию в пространстве и может улететь вниз. Но поняв, что ветер никуда его не сталкивает и тело держится прямо, он успокаивается. Первым делом звуки разбивающейся о камни воды становятся громче. Как будто та несётся прямо около ушей. Даже начинает казаться, что получается разделить эти звуки: отдельно шум потоков, летящих вниз, и отдельно бурлящий шорох образующихся и взрывающихся пузырьков.
Пахнет мокрыми камнями и влажной почвой. От собственных рук и из-за спины тянет свежим хвойным можжевельником. Джисон вдыхает и выдыхает несколько раз, позволяя плечам опасть, позвоночнику расслабиться, рукам свободно лечь на ногах. Ветер гладит лоб, рассекает кожу на голове. Спустя минуту вслушивания в шум воды и выравнивания сердцебиения, начинает ощущаться складка футболки на животе. Запиханный в кроссовку шнурок чуть давит на лодыжку. Под бедром маленький камешек упирается в кожу через ткань спортивных штанов. Чувствуется, как горячие ступни с покалыванием гудят, свисая над пропастью. Мир словно раздулся и, как оригами, из сложенного куска бумаги превратился в объёмного журавлика. Испытанная пару часов назад горечь обиды полностью испарилась, перестала существовать вместе со всеми людьми, чьи осуждающие взгляды он когда-либо ловил на себе. Всё внутри затыкается.
- Хорошо, да?
Голос Минхо разбивает равномерный шёпот водопада. Вот только он не уничтожает его, резко выдёргивая обратно из состояния умиротворения, а гладко и юрко проскальзывает внутрь, переплетается с ним. Негромкий, но как будто проникающий в каждую клетку. Уже ставший таким знакомым и приятным.
- Да. Спокойно так, - Джисон медленно открывает глаза.
- Это вода всё уносит. Люблю воду.
- Мне огонь нравится.
- Об огонь можно обжечься.
- Если не уметь с ним обращаться. Он красивый. И тёплый.
Они сидят ещё около десяти минут, после чего поднимаются, разминаются, берут вещи и идут обратно, скрываясь в шелестящем лесу. Идти с грузом чуть тяжелее, однако спускаться всё равно проще, чем карабкаться по склонам, подтягивая себя. Минхо идёт чуть впереди, особо не осматриваясь и словно двигаясь по внутреннему навигатору, работающему без перебоев. Ему не нужно замедляться, чтобы определять направление и расстояние. Янтарные всполохи ловко летают среди веток, ни за что не цепляясь.
В свою очередь Джисону приходится уворачиваться, сколько бы он ни старался быть внимательнее и рассчитывать траекторию движения. Спрыгнув со склона и чуть тормозя о торчащие корни, он обходит заросли крапивы, но спотыкается о кучу каких-то сухих веток, напоминающих старое упавшее гнездо. Поймав баланс, он хмурится, всматриваясь, и понимает, что у него развязался шнурок.
- Подожди, я сейчас.
Отложив сумку, он опускается среди каких-то пней и счищает со шнурка налипшую грязь. Развязав их полностью, пальцы начинают выправлять напряжение и затягивать узел. В этот момент Джисон чувствует какой-то несильный удар по макушке, как будто на него упал кусок абрикоса. Правда кусок абрикоса вдруг издаёт протяжное кваканье. Едва осознав, что произошло, Джисон поражается ещё одному звуку, зазвучавшему среди деревьев. Звонкий переливчатый смех эхом ударяется о скалы и стволы, разносясь по округе.
Минхо смеётся, прикрыв глаза и закинув голову. Янтарные пряди отлетают назад, уголки губ высоко поднимаются, улыбка широкая и такая яркая, что руки Джисона застывают, а сам он тоже начинает глупо улыбаться, смотря на него. От короткого завершающего смешка, который издаёт Минхо, от души просмеявшись, внутри что-то тепло и звонко ёкает. Он первый раз видит его таким весёлым. Первый раз слышит его смех. И от осознания того, что именно он стал причиной смеха знахаря, грудь начинает распирать от нахлынувшего чувства какой-то гордости.
- У тебя появился друг.
Минхо подбирает с его головы маленькую салатовую лягушку и рассматривает её. Не обнаружив ничего интересного, он скидывает её куда-то в траву, поправляет волосы и снова смотрит на Джисона.
- Шнурки.
- А, да, сейчас, да.
Опомнившись, он качает головой и возвращается к завязыванию. Губу приходится закусить, чтобы избавиться от дурацкой улыбки, не желающей уходить. Даже разобравшись с кроссовкой, закинув сумку на плечо и продолжив путь, Джисон не может до конца стряхнуть с себя это чувство, рождённое чужим смехом. Минхо выглядел таким… живым. Настоящим, тёплым, не сдерживающимся. Если он и выказывает какие-то эмоции, то обычно это кривоватая усмешка, пропитанная сарказмом. Но в этот раз он просто легко смеялся, поддавшись порыву. И был таким чертовски красивым, что дыхание спёрло. Его улыбка осветила и без того красивое лицо так сильно, что оторваться от него было невозможно. Джисону показалось, что его слегка околдовало. Очаровало. Внутри, в каком-то отдельно образовавшемся углу, поселилось желание снова это увидеть, услышать. Снова стать причиной его веселья.
Через полчаса они возвращаются в чуть остывший дом. Напившись воды и немного передохнув, они принимаются за обработку можжевельника. Минхо достаёт несколько больших подносов, застилает их тканью и велит раскладывать ягоды в один слой. Облегчение от того, что не надо ничего очищать и часами выковыривать косточки, едва ли не окрыляет. Можжевельник гулко постукивает, катаясь по подносу. Дом, и без того всегда пахнущий хвоей, заполняется чуть более сладковатым терпким оттенком. В целом, процесс распределения ягод заканчивается довольно быстро. Поднявшись на стул, знахарь помещает подносы на балки под крышей.
Отправив Джисона заниматься вышивкой, он убирает из камина котёл, разжигает огонь и помещает внутрь железную сетку, на которую ставит чугунную сковороду, создавая своеобразную плиту. Вскоре по дому начинают витать вызывающие слюну ароматы. Минхо жарит рис с овощами и яйцами, поливая всё каким-то самодельным соусом из маринованного имбиря, чеснока и каких-то неизвестных Джисону пряностей. Пар летает под потолком, звук жарки напоминает самую родную душе музыку. Нить энергично оплетает ткань, язык то и дело облизывает губы.
Наконец, знахарь даёт команду накрывать на стол. Изголодавшийся после гуляний по лесу Джисон едва ли не подлетает на ноги, с готовностью выкатывая стол и доставая из холодильника кимчи, маринованную редьку и покрытые соусом бобовые ростки. Он наливает им колодезной воды в чашки и с нетерпением ждёт появления еды. Ожидание оправдывает себя стократно. От многоуровневого вкуса едва ли не закатываются глаза. Джисон набивает обе щёки, игнорируя жар, и торопливо хватает палочками и редьку, и ростки одновременно. Минхо насмешливо фыркает, поглядывая на него.
Соус оказывается каким-то волшебным, потому что такого идеального сочетания остроты и сладости Джисон не пробовал никогда. Загребая рис ложкой, он с усилием собирает со дна тарелки побольше соуса. Кимчи хрустит на зубах, вода отлично контролирует загорающийся во рту пожар. От камина веет теплом, почерневшие поленья трещат, расползаясь и оборачиваясь углями.
- Ты ведь не говоришь, что ходишь сюда?
Вопрос Минхо заставляет ползущую по пищеводу еду превратиться в кусок камня и застрять. Джисон на пару мгновений забывает, как говорить на родном языке, в его голове словно со дна подорвали взрывчаткой пруд. Ошмётки рыб валяются по всему берегу.
- Ну… Я говорю, что гуляю с друзьями. Нет, ты не подумай, мне не неловко и не стыдно, нет конечно, просто… Они ведь не поймут и начнут капать на мозги.
- Правильно, - Минхо спокойно кивает, собирая ложкой рис с тарелки. - Не говори, что ты бываешь здесь, не создавай себе лишних проблем. И когда увидишь меня в посёлке, не подходи ко мне, не заговаривай.
- Ну уж настолько я не собираюсь шифроваться, я же могу поздороваться.
- И сразу получишь кучу говна в свою сторону.
- Да и плевать. Меня и так называют по-всякому.
- Как?
Джисон гоняет ложкой горох, опустив взгляд. Он отпивает воды, в этот раз почему-то царапающей горло, и шмыгает носом.
- Педиком. Нет, это правда, конечно, с этим я не спорю.
- Но тебе неприятно. Потому что они вкладывают в это грязные эмоции.
- Да и насрать. Какой уж есть.
Пожав плечами, Джисон снова набивает рот. От зазвучавших в голове голосов, конечно, настроение чуть скукоживается, но он отгораживается от этого, не давая задевать себя так сильно. Он, в принципе, уже смирился. Называют и называют. Он больше не позволит им на себя влиять, они его не знают, и то, что они видят в нём только это, это их косяк. Не трогают и ладно, пусть говорят, что хотят. Мысль перетекает в другую. Жевание становится медленнее. Проглотив еду и запив её водой, Джисон какое-то время поглядывает на Минхо напротив. Раз тот задал личный вопрос, то и он может задать?
- Тебе они никогда ничего не делали? Ну, чтобы поиздеваться там. Подгадить.
- Думаешь, у них смелости хватит? – Минхо кривит губой. – Даже в глаза мне посмотреть боятся. Как будто я их сожру.
- Это хорошо, в принципе. Главное, что не трогают.
- Раньше пытались.
- Да? – Джисон, схватившийся было за редьку, удивлённо вскидывает брови. – Как?
- Давно было, тогда бабка ещё жива была. У нас была корова, как и почти у всех. Паслась на поле с остальными, вечером домой приходила. Но один раз не пришла. Я пошёл искать, чувствовал, что что-то не то, но тогда ещё не умел правильно со всем этим разбираться, поэтому не сразу понял. Пришёл на поле, а она там мёртвая. Голову отрезали, явно мачете, разрез ровный был. Учитывая, что там обычно пастухи рядом, которые всех гонят, то я сразу понял, что это специально было, мне назло. А я эту корову очень любил, сам растил, но сделать ничего не мог, я же не знал, кто именно её убил, - Минхо утирает рот салфеткой и отпивает из стакана. – Но мне и знать не надо было. Буквально на следующий же день у Бэ Джинёна вылетела циркулярная пила и отрезала ему руку. Он как из больницы вернулся в посёлок, бежал от меня, как крыса от кошки, даже повернуться боялся. Там сразу понятно было, что это он и он знал, за что. Тогда всякие слухи и начали ползти. Боялись даже за спиной шептаться, как в детстве.
- Подожди… - Джисон несколько раз с усилием моргает. – Так это… это ты его так?
- И да, и нет. Я никакого проклятья специально не насылал. А они сами поняли, что произошло, это поверье давно на языках у всех. Нельзя вредить знахарям. Дети природы, связующие звенья вселенной. Она за нас отвечает и потому нас трогать нельзя, она же и накажет, неважно: хотим мы этого или нет. И нельзя вредить тому, чем или кем знахари дорожат, - наказание будет то же. У нас редко чувства бывают, но если бывают, то наша энергетика смешивается и вред тем, кто дорог нам, будет считаться вредом знахарю.
- Ого. Я не знал.
- Теперь знаешь. Доедай, пока не остыло.
Отправив в рот редьку и заев её рисом, Джисон задумчиво жуёт. Он смотрит на прибирающего стол знахаря. Тонкая янтарная струна колышется посреди лба, спускаясь до переносицы. Несмотря на услышанное, страха так и не появилось. Сила Минхо открывает себя всё с больших сторон, вот только вместо ужаса вызывает интерес и какое-то благоговейное уважение. Джисон видит в ней не уничтожение, а бесконечную жизнь, возможности и справедливость. Да и относится Минхо к нему так, как никто никогда не относился. Он его слушает и принимает. Что такого в том, что он немного другой? Быть другим – это не плохо. Быть другим не значит быть неправильным. А если и значит, то тогда Джисон сам лучше будет неправильным. Лишь бы не таким, как те, кто осуждает их двоих за то, кто они есть.