James
Музыка пульсировала в такст моему учащённому сердцу, а мигающие огни выхватывали из темноты улыбки и смех. Т/И прижалась к прохладной стене, чувствуя себя невидимой в этом море веселья. И тогда Т/И увидела его.
Джеймс стоял у края танцпола, не в такт покачиваясь под бит. Его обычно уверенная осанка казалась сломленной, а взгляд, блуждающий по толпе, выдавал тихую, но всепоглощающую тоску. Это была не просто грусть — это была глубокая, одинокая пустота, которую я узнала, как отражение в зеркале.
Т/И подошла, и запах его одеколона смешался с ароматом пыльного школьного спортзала.
- Ты тоже чувствуешь себя здесь чужим? — голос прозвучал тише музыки, но он услышал.
Он вздрогнул, и его карие глаза, полные невысказанных историй, встретились с глазами Т/И.
- Кажется, все нашли здесь свою частичку счастья, кроме нас, — прошептал он, и в его голосе дрожала та самая хрупкость, что скрывалась за его улыбками на уроках.
Их пальцы едва соприкоснулись — электрический разряд понимания, пробежавший по коже. В его прикосновении была целая вселенная немых вопросов и неразделённой боли. Т/И почувствовала, как её собственное одиночество откликается эхом на его, сплетаясь в тихую, горькую симфонию.
- Иногда, — сказала Т/И, глядя, как свет играет в его тёмных волосах, — темнота — это просто место, где можно спрятаться, пока не найдёшь того, кто не боится её с тобой разделить.
Его дыхание замерло, а взгляд стал пристальным, изучающим. Он шагнул ближе, и пространство между нами наполнилось невысказанным обещанием, тягучим и сладким, как мед. Его рука скользнула к талии Т/И, тёплая и твёрдая даже сквозь ткань платья.
Его пальцы впились в бок, и Т/И почувствовала, как реальность дискотеки — крики, смех, глухой бас — отступила, свернувшись в тусклый фон. Существовал только этот островок тишины, который мы делили, дыша одним и тем же сжатым, тяжёлым воздухом.
- Я боялся, что никто никогда не увидит, — его губы почти коснулись моего уха, слова обжигали кожу исповедью. В них была вся та горечь, которую он годами носил в себе, как камень на дне рюкзака.
Сердце Т/И, до этого тихо нывшее, вдруг забилось в унисон с его болью. Т/И положила ладонь ему на грудь, ощущая под тонкой хлопковой тканью рубашки бешеный стук.
- Я вижу, — выдохнула Т/И, и это было больше, чем слова. Это был ключ, повёрнутый в замке его одиночества.
Он наклонил голову, и его лоб коснулся моего. Они стояли так, два сломанных силуэта в мигающем свете, и мир вокруг перестал иметь значение. Его дыхание, согретое шоколадом и грустью, смешалось с моим. Т/И видела, как в его глазах, таких близко, пляшут отражения диско-шара — крошечные вспышки света в глубокой, тёмной воде.
- Что они с тобой сделали? — прошептала Т/И, и вопрос повис между нами, обнажённый и опасный.
Джеймс закрыл глаза, и по его щеке скатилась единственная, предательская слеза. Она упала на руку Т/И, горячая, как расплавленное олово.
- Заставили поверить, что я не заслуживаю даже этого... даже тишины рядом с кем-то.
Внезапно его рука двинулась вверх по спине Т/И, ладонь легла на лопатку, прижимая ближе. Между их ними телами не осталось и сантиметра. Т/И почувствовала всю длину его ноги, твёрдый мышечный рельеф бедра, и тепло, исходящее от него, стало почти невыносимым. Это был не порыв страсти, а отчаянная потребность в подтверждении существования, в якоре.
- Дай мне... — его голос сорвался на хрип, — дай мне просто почувствовать, что я здесь. Что ты здесь.
Рука Т/И сама потянулась к его шее, пальцы впутались в влажные от пота волосы у затылка. Т/И притянула его лицо к изгибу своей шеи, в безопасную тень. Его губы, сухие и треснувшие, прикоснулись к коже над её ключицей — не поцелуй, а немой крик, отпечаток боли.