Блоссом

Лишь тишина Живой рощи приносила покой мятежному сердцу Ирины. Она проводила в ней целые дни, забывая о времени. Сидела под печальной ивой и смотрела, как бежит тоненький ручей. Она слышала каждый шорох, дуновение ветра, шуршание падающих листьев. Роща разделяла с ней все переживания. Души их будто сливались в одну, и теперь в роще царила осень, пока весь Блоссом продолжал цвести, как всегда, несмотря ни на что.

Потеряв последнюю надежду, ничего не чувствуешь: ни горечи, ни боли, ни страха. Однако цель, ничем больше не затуманенная, загорается ярче всех маяков Земли. Зря люди боятся пустоты. Пустота — это свобода. Легкость. Никакого балласта бесполезных мыслей и чувств, тянущих на дно. Когда они отпускают тебя, оставаясь на дне, ты от дна отталкиваешься и плывешь вверх, чтобы наполниться светом.

«Теперь я вижу ясно. Никто не сделает за меня то, чего я хочу. Они не могут увидеть мир моими глазами», — думала Ирина.

— Флора, ты здесь. Я знаю. Не прячься, — сказала Ирина, почувствовав присутствие нимфы природы.

— Милая моя девочка, у тебя все еще осень. Мне жаль... — сказала Флора, появившись из-за лип.

— Прошло всего ничего, пара недель, это немного... Роза была права: любовь приносит только боль.

— Справедливости ради скажу, что сперва она дарит счастье. Порой оно стоит той боли, которая следует за ним.

— Значит, твое стоило? — спросила Ирина.

— Да, — ответила Флора. — Пойми, боль приносит не любовь, а ее утрата. Я расскажу тебе нашу историю. Когда-то очень давно, даже для нас, тысячи лет назад, на Блоссом приплыли первые люди. Они искали спасения — мы им его дали; они искали новый дом — мы приняли их в свой. Вскоре мы полюбили друг друга. У нас появились замечательные дети. Они отличались от сверстников. Гораздо позже, когда они подросли, новоприбывшие на Блоссом греки назвали их своими богами, — рассказывала Флора, снисходительно улыбаясь. — Хотя для всякого любящего родителя дитя — маленький бог, на него все надежды, в него вся вера. Мы прожили вместе счастливую жизнь. И все же... Нимфы бессмертны, а люди нет. Любимые наши состарились и покинули этот мир... А дети! Дети, которым были даны силы жить дольше простых смертных, вопреки уговорам, покинули Олимп, чтобы дожить человеческую жизнь. С того дня Олимп стал Безымянной горой. О, как мы горевали! Одумались не все, не все вернулись. И все же потомки наших детей теперь носят их имена и составляют двенадцать первых фамилий Блоссома. Они продолжились сотни раз, и эта мысль наполняет мое сердце радостью, когда среди новых поколений мне удается увидеть знакомые лица, пускай даже мельком...

— Все повторяется?

— Почти. Иногда совсем не так, как мы предполагаем. У всех хранительниц зеленые глаза. Но твои... Я смотрю в них — и вижу самую первую. Твое сходство с Алисией несомненно. Дельвиг и тот не нашел бы отличий в лице. Однако сердце... У твоего совсем иной характер, — привела пример Флора.

— Наверное, стоит принять этот факт за комплимент, — улыбнулась Ирина. — М-м-м... То, что ты рассказала о своем прошлом, я никогда раньше не слышала. Спасибо, что поделилась. Ты всегда меня поддерживаешь, — поблагодарила она Флору, думая о том, что утешение равносильно подорожнику, который прикладывают к ранке, надеясь, что он ее заживит. — Кажется, я опять задержалась. Похоже, мне пора домой.

— Счастливого пути.

— Спасибо, Флора, — сказала Ирина напоследок и направилась к Нимфейскому водопаду, в лабиринт минотавра.

Астерий стоял на блюдцевидном выступе у скалы и смотрел на кристально прозрачную воду. Слева от него весело шумел водопад, оставляя облачка брызг на краю озера, которое было спокойнее, чем всегда. Нимфу Донн не видели с того дня, как она вылечила Ирину. Астерий же не отходил от лабиринта дальше, чем до этого выступа у водопада. Теперь он усиленно охранял свой лабиринт.

Ирина подошла к нему и нарушила гнетущее молчание.

— Долго это будет длиться? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Астерий.

— Тебе бы не помешала помощь, лабиринт огромный.

— Согласен, но кого просить? Наши сатиры премилые существа, однако, запомнить хоть одну ветвь лабиринта им не под силу, — сказал Астерий.

— Да, с ними работы станет еще больше. Придется каждый день искать заплутавших сатиров, — грустно улыбнулась Ирина.

— Пойдем, Ирина, я провожу вас до нужного портала, — сказал минотавр, и они вошли внутрь.

— Астерий, можно кое-что спросить? — решилась задать главный вопрос Ирина, когда водопад остался позади.

— Конечно, все что угодно.

— Я раньше думала, что в лабиринте только один портал, отсюда до дворца Дория. Но потом, когда портал на Летучих островах закрыли, посол Летучих все-таки смог прибыть на Блоссом. Сказали, он появился в твоем лабиринте. Получается, у тебя не один портал?

— Да, все так.

— Значит, когда ты говорил, что я могу покинуть Блоссом, имел в виду...

— Да, я предлагал свою помощь. Я бы мог переправить вас куда угодно. Лабиринт — моя вотчина, тут я вправе решать, — сказал минотавр, когда они уже стояли у фонтана с каменными лилиями в большом зале лабиринта с колоннадой, поддерживающей потолок, накрытый сетью виноградной лозы.

Вотчина минотавра, его лабиринт был словно границей двух миров, которой не придавали особого значения. На этом независимом стыке можно было смело говорить о том, чего не желали слушать по обе стороны.

— Тогда я хочу попросить... прошу о помощи, — сказала Ирина.

— Хотите, чтобы я отправил вас домой сейчас? — спросил Астерий.

— Нет, я хочу отправиться на Летучие острова.

— На Летучие острова?! Зачем?

— Чтобы все изменить. Я хочу собрать компас. Ты поможешь? — спросила Ирина. Минотавр задумался, но кивнул в знак согласия. — У меня будет только одна попытка. Нужно подготовиться, все обдумать. Дело нелегкое, но теперь, когда я знаю, что могу положиться на тебя, у меня появилось больше уверенности и сил.