6-7
— Здравствуй… Мелисса.
— Да, Эдди. Я получила твоё сообщение. Тишина.
— Слушай, я дико извиняюсь, я был в панике, я…
— Не переживай. Автоответчики для того и придумали.
— Ну… да… ладно. — Я нервно посмотрел на Брогана. — Очень Вернона жалко.
— Да. Мне тоже. Господи… — Она говорила медленно и устало. — Только скажу тебе одно, Эдди, я не слишком удивилась. Всё к тому шло.
Я не мог придумать, что ответить на такое.
— Знаю, звучит тяжело, но он участвовал в каких-то… — Она замолчала, потом продолжила. — …в каких-то делах. Только думаю, по этому телефону рассказывать ничего не стоит, да?
— Пожалуй что.
Броган по-прежнему игрался со скрепкой, и выглядел так, словно слушал по радио любимый сериал.
— Хотя я и не поверила ушам, когда услышала твой голос, — продолжала Мелисса. — И не сразу поняла, что ты вообще сказал. Пришлось прослушать второй раз. — Она задумалась, и на пару ударов сердца позже, чем это было бы естественно, спросила: — А… что ты делал у Вернона?
— Вчера вечером мы столкнулись на Двенадцатой улице, — сказал я, фактически читая заявление, лежащее передо мной. — И мы договорились встретиться сегодня у него дома.
— Как странно.
— Может быть, мы можем с тобой встретиться? Я хотел бы…
Предложение закончить я не смог. И что?
Она позволила паузе повиснуть между нами. В конце концов сказала:
— Мне кажется, в ближайшее время я буду очень занята. Надо организовать похороны, бог знает, что ещё…
— Может, я могу тебе помочь? Я чувствую…
— Нет. Не надо тебе ничего чувствовать. Я лучше тебе позвоню, когда… когда у меня появится свободное время. И мы нормально поговорим. Ладно?
— Конечно.
Я хотел ещё поговорить, спросить, как там она, пусть выговорится, но всё кончилось. Она сказала: «Ладно… пока», и мы оба повесили трубки.
Броган щелчком отправил скрепку в полёт, наклонился в кресле и кивнул на заявление.
Я подписался и отдал ему бумагу.
— Всё? — сказал я.
— Пока да. Если вы понадобитесь, мы позвоним. Он открыл ящик в столе и начал там что-то искать. Я встал и вышел.
Выйдя на улицу, я закурил и пару раз глубоко затянулся. Посмотрел на часы. Уже перевалило за три тридцать. Вчера в это время ещё ничего не началось. Скоро эти мысли должны меня покинуть. Чему я по-своему радовался, ибо пока они крутились в голове, я ощущал, что попадаю в дурацкую ловушку размышлений на тему, мол, может, будет какая-никакая отсрочка, как будто в таких вопросах есть период задержки, когда можно вернуться и всё поправить, морально оплатить свои ошибки.
Я бесцельно прошёл пару кварталов, а потом поймал машину. Сидя на заднем сиденье, пока мы ехали по центру города, я раз за разом прокручивал в голове разговор с Мелиссой. Несмотря на предмет разговора, тон беседы держался в пределах нормы — что порадовало меня несказанно. Но было что-то иное в тембре её голоса, что я засёк раньше, когда слушал её сообщение на автоответчике. То ли густота, то ли тяжесть — но откуда? Разочарование? Сигареты? Дети?
Что я знаю?
Я бросил взгляд в заднее окно. Куча перекрёстков — Пятидесятые, Сороковые, Тридцатые — проплывали назад, а уровень давления потихоньку опускался, чтобы позволить мне вернуться в атмосферу. Чем дальше мы уезжали от Линден Тауэр, тем лучше я себя чувствовал — но тут в голове взорвалась мысль.
Мелисса сказала, Вернон участвовал в каких-то делах. Думаю, я знаю, о чём она говорила — и, возможно, прямым последствием этих дел стало то, что его избили, а потом и убили. С моей же стороны, пока мёртвый Вернон лежал на диване, я обыскал его спальню, нашёл колбасу банкнот, записную книжку и пять сотен таблеток. Всё это я спрятал, а потом соврал полиции. Что явно означало: я теперь тоже участвую в каких-то делах.
И тоже могу быть в опасности.
Кто-нибудь меня видел? Не думаю. Когда я поднялся с обеда в квартиру Вернона, преступник был в спальне и сразу же убежал. Всё, что он видел, — мою спину, может, мельком заметил лицо, когда я поворачивался, я тоже его заметил — но это было тёмное пятно.
Он, или вообще кто угодно, мог наблюдать за выходом из Линден-Тауэр. Они могли засечь, как я выхожу в окружении полицейских, отследить меня до участка — и сейчас тоже следить за мной.
Я попросил водителя остановиться.
Он заехал за угол Двадцать Девятой и Второй. Я расплатился и вышел. Огляделся. Больше никто рядом с нами не остановился, правда, надо думать, я мог что-нибудь упустить. Я бодро пошагал в сторону Третьей-авеню, каждые пару секунд оборачиваясь через плечо. Я шёл к станции метро на Двадцать Восьмой и Лексингтоне, и сел на Шестой поезд до Юнион-Сквер, а потом на L-поезд на запад, до Восьмой-авеню. Там вышел, и на автобусе через весь город поехал на Первую.
Там я собирался поймать такси и заложить по городу пару кругов, но оттуда было слишком близко до дома, а я слишком устал — и, если честно, не верил, что за мной следят, — так что наплевал, вылез на Четырнадцатой улице и пешком прошёл оставшиеся пару кварталов.
Глава 7
Вернувшись домой, я распечатал свои заметки и набросок вступления, который написал для книги. Сел на диван почитать — ещё раз проверить, что они мне не привиделись — но так устал, что почти сразу отрубился.
Проснулся я пару часов спустя с больной шеей. Снаружи было темно. Повсюду разлетелись страницы — на коленях, на диване, по полу вокруг ног. Я потёр глаза, собрал страницы и принялся за чтение. Через пару минут я уже убедился, что ничего мне не привиделось. На самом деле, я собирался отправить этот материал Марку Саттону из «К-энд-Д» завтра утром, просто чтобы напомнить, что я до сих пор работаю над проектом.
А потом, когда я прочту все заметки, тогда что? Я пытался занять себя разборкой бумаг на столе, но не мог приняться за дело — к тому же, я уже весьма качественно разобрался в бумагах вчера вечером. Что мне надо сделать — и, явно, ни к чему притворяться, что можно этого избежать или хотя бы отложить — отправиться назад в Линден Тауэр и забрать конверт. Эта перспектива меня вгоняла в дрожь, так что я начал размышлять над какой-нибудь маскировкой — и что?
Я пошёл в ванную, принял душ и побрился. Откопал гель и поработал над причёской, приглаживая и зачёсывая волосы назад. Потом порылся в платяном шкафу в поисках какой-нибудь необычной одежды. У меня был один костюм, простого серого цвета, который я не надевал уже года два. Ещё я достал светло-серую рубашку, чёрный галстук и чёрные ботинки. Сложил это всё на кровать. Единственная проблема с костюмом заключалась в том, что штаны на мне не сходились, но я умудрился втиснуться в них, а потом и в рубашку. Повязав галстук и надев ботинки, я стоял и обозревал себя в зеркале. Смотрелся я странно — эдакий перекормленный умник, погрязший в поедании пасты и втюхивании людям новинок гардероба — но для дела сойдёт. На себя я не был похож, что и требовалось.
Откопал старый портфель, которым пользовался изредка, и решил взять с собой, и ещё взял пару чёрных кожаных перчаток, на которые наткнулся в ящике шкафа. Ещё раз осмотрел себя в зеркале у двери, и пошёл на улицу.
На улице в пределах видимости не было ни одного такси, так что я пошёл на Первую-авеню, молясь, чтобы меня никто не увидел. Через пару минут поймал машину и отправился в верхний город второй раз за день. Но теперь всё было иначе — было темно, город освещали бесчисленные огни, на мне был костюм, на коленях лежал портфель. Маршрут был прежний, такая же поездка, но казалось, что всё происходит в параллельной вселенной, в той, где я не был уверен, кто я есть и что я делаю.
Мы приехали к Линден-Тауэр.
Махая портфелем, я бодро зашёл в фойе, где оказалось ещё больше народу, чем прежде. Я обошёл двух женщин с бумажными пакетами с едой в руках и направился к лифтам. Там подождал в группе двенадцати-пятнадцати человек, но постеснялся внимательно разглядывать их. Если уж я попаду здесь в ловушку или засаду, ну будь что будет, попаду так попаду.
Пока лифт вёз нас вверх, я чувствовал, как ускоряется пульс. Я нажал кнопку двадцать пятого этажа, собираясь по лестнице спуститься до девятнадцатого. Ещё я надеялся, что по дороге останусь в лифте один, но этого не случилось. Когда мы приехали на двадцать пятый этаж, в кабине оставалось шесть человек, и я обнаружил, что выхожу вслед за троими из них. Двое пошли налево, третий, мужик среднего возраста, в костюме, двинулся направо. Я шёл в нескольких шагах за ним и молился, чтобы он пошёл прямо, не свернул за угол.
Но он таки свернул, и я остановился, поставив портфель. Достал кошелёк и принялся в нём рыться, словно что-то ищу. Подождал пару секунд, потом снова поднял портфель и завернул за угол. В коридоре никого не было, и я издал вздох облегчения.
Но почти сразу за моей спиной раздался звук открывающихся дверей лифта и кто-то засмеялся. Я пошёл быстрее, почти сорвался на бег, и когда уже заходил в железную дверь, ведущую на пожарную лестницу, оглянулся и заметил, как два человека появляются в том конце коридора.
Надеясь, что меня не видели, я пару секунд постоял, восстанавливая дыхание. Когда почувствовал, что успокоился, потихоньку пошёл вниз по холодным, серым ступеням, шагая через одну. На уровне двадцать второго этажа услышал голоса, доносящиеся с пары пролётов ниже меня — по крайней мере, я думал, что слышу голоса — поэтому пошёл медленнее. Но больше ничего слышно не было, и я вновь набрал скорость.
На девятнадцатом этаже я остановился и поставил портфель на бетон. Я стоял и смотрел на груду картонных коробок без надписей, стоящих в нише.
Мне не обязательно что-то делать. Я могу прямо сейчас уйти из здания и забыть обо всём — пусть пакет найдут другие. С другой стороны, стоит его взять, и моя жизнь уже никогда не станет прежней. Это я знал наверняка.
Я глубоко вдохнул и сунул руку за коробки. Вытащил целлофановый пакет магазина АР. Убедился, что конверт до сих пор внутри, и что он полон. Потом сунул пакет в портфель.
Повернулся и отправился вниз по лестнице.
На одиннадцатом этаже я решил, что уже достаточно безопасно, чтобы выйти и остаток пути вниз проделать на лифте. Ни в фойе, ни на площади снаружи ничего не поменялось. Я вышел на Вторую-авеню и подозвал такси.
Через двадцать минут я стоял перед своим домом на Десятой улице.
Поднявшись в квартиру, я сразу же снял костюм и быстренько в душе смыл гель с волос. Переоделся в джинсы и майку. Потом достал из холодильника пиво, раскурил сигарету и пошёл в комнату.
Сел за стол и вывалил на него содержимое конверта. Для начала вытащил тонкую чёрную записную книжку, сознательно игнорируя наркотики и толстую связку пятидесятидолларовых купюр. Внутри были имена и телефоны. Некоторые телефоны были зачёркнуты — иногда совсем, иногда внизу или наверху были надписаны другие цифры. Я листал страницы туда-сюда, пока не узнал пару имён. Например, я заметил имя Дека Таубера, и ещё пара показались знакомыми, но в то же время лиц я вспомнить не мог.
Вернув записную книжку в конверт, я начал считать деньги.
Девять тысяч четыреста пятьдесят долларов.
Шесть пятидесяток я сунул в кошелёк.
Потом расчистил стол, сдвинув в сторону клавиатуру, и принялся считать таблетки. Я складывал их в горки по пятьдесят, и когда я закончил, их набралось девять, и ещё семнадцать таблеток. Используя сложенный листок, я сгрёб 467 таблеток назад в пластиковый пакет. Сидя, я разглядывал его, ничего ещё не решив, потом отсчитал десяток. Их я положил в горшочек на деревянной полке над компьютером. Остальные деньги и таблетки я сунул в большой коричневый конверт и отнёс его в спальню. Положил его в пустую коробку из-под ботинок на дне шкафа, потом накрыл её одеялом и кипой старых журналов.
После этого покрутил в голове идею принять одну из таблеток и с ходу решить одну из проблем. Однако решил воздержаться. Я устал, и мне надо было отдохнуть. Но прежде чем отправиться в постель, я сел на диван в комнате и выпил ещё пива, всё время разглядывая горшочек на полке над компьютером.
Глава 8
Хотя воспоминания уже начали размываться, сейчас, сидя в плетёном кресле в мотеле «Нортвью», я могу вспомнить следующий день, четверг, и ещё пятницу, как… дни — отдельные куски времени, у которых есть начало и конец… встаёшь, потом сколько-то часов спустя ложишься в кровать. Я каждое утро принимал по дозе МДТ-48, и каждый опыт проходил примерно так же, как в первый раз, что значит, меня почти сразу вшторивало, я всё время оставался в квартире и продуктивно — очень продуктивно — работал, пока его действие не заканчивалось.
В первый день я отклонил много приглашений куда-нибудь сходить с друзьями и отменил дела, назначенные на вечер пятницы. Я закончил вступление, вышло 11 000 слов, и спланировал остальную книгу, а именно, какой подход я использую в подписях к иллюстрациям. Естественно, я не мог писать текст, пока не решил, какие именно иллюстрации использую, так что я решил заняться трудоёмким процессом выбора. Это заняло много часов. Конечно, в норме ушло бы недель четыре-шесть, но в то время я старался особо не думать о таких вещах. Я собрал все нужные материалы — вырезки, журнальные публикации, обложки альбомов, коробки слайдов, фотографии — и разложил их на полу посреди комнаты. Я начал рыться в них и подбирать длинные и качественные серии. Вскоре у меня был готов предварительный список иллюстраций и я мог начать готовить подписи.
Но когда это было сделано, я вдруг понял, что остаток работы займёт ну ещё день, а потом что, книга будет готова? Полный черновик, и всего за пару дней? Ладно, но я обдумывал её месяцами, собирал материалы, крутил в голове. Я продумал её схему — в каком-то роде. Я проделал немало исследований. Я придумал заголовок. Правда?
Может быть. Но нельзя было отрицать, что для такого эндоморфного слизня, как я, — а в центре моей системы ценностей стояла идея, что некоторый недостаток дисциплины можно только приветствовать — сделать такой объём работы за два дня — это нечто особенное. Однако против я не был.
Утром в пятницу я продолжал готовить подписи и примерно к обеду стало ясно, что сегодня я эту работу закончу, так что я решил позвонить Марку Саттону в «Керр-энд-Декстер» и сказать, на каком я этапе. Он сначала захотел узнать, в каком состоянии инструкция по телекоммуникациям, для которой я готовил текст.
— Как там дела?
— Почти всё готово, — соврал я. — Будет у вас в понедельник утром. — Как раз успею.
— Отлично. Эдди, о чём ты хотел поговорить?
Я объяснил, на каком этапе «Включаясь», и спросил, не хочет ли он почитать. — Ну…
— Форма уже вырисовалась. Может, надо местами подправить, но не особо…
— Эдди, срок работы кончается только через три месяца.
— Знаю, знаю, но я думал, что если в этой серии ещё есть свободные заголовки, может, я смогу… сделать ещё одну?
— Свободные заголовки? Эдди, их все уже разобрали, и ты знаешь. Твой, Дина, Клер Дормер. Ты о чём?
Он был прав. Мой друг, Дин Беннет, готовил «Венеру», книгу о самых прекрасных женщинах века, а Клер Дормер, психиатр, написавшая несколько статей для популярных журналов о парафренном бреде, работала над «Детьми Экрана», о том, как дети изображаются в классических телекомедиях. В списках было ещё три названия. Кажется, одно из них — «Великие здания».
Остальных не помню.
— Ну не знаю. А как насчёт второго этапа? — спросил я. — Если эти книги хорошо разойдутся…
— Эдди, пока второй этап не спланирован.
— Но если они пойдут?
На этих словах я услышал тихий раздражённый вздох. Он сказал:
— Мне кажется, второй этап может быть. — И после паузы осторожное: — Есть предложения?
Я ещё об этом не думал, но мне так не терпелось заполучить новый проект, что, прижав трубку к плечу, я принялся рассматривать полки в комнате и перебирать идеи.
— Как насчёт, дайте подумать… — Я смотрел на корешок большого серого тома на полке над музыкальным центром, я отобрал его у Мелиссы после того, как мы сходили на фотовыставку в Музее современного искусства. — Как насчёт книги о великих фотографиях из новостей? Можно начать с потрясающего снимка Кометы Галлея. 1910 года. Или фотография Бруно Хауптманна, помните… во время казни? Или авария поезда в Канзасе в 1928-м? — Передо мной вдруг появилось видение искорёженных вагонов, чёрных клубящихся облаков дыма и пыли. — Ещё… что ещё? Есть Адольф Гитлер, сидящий с Гинденбургом и Германом Герингом у Монумента Танненберга. — Новый образ, на этот раз растерянный Герман Геринг что-то держит в руках, опустил на него взгляд, а выглядит это прямо как ноутбук. — А потом у нас есть… ковровые бомбардировки Парижа. Высадка в День Д. «Спор на кухне» в Москве, с Хрущёвым и Никсоном. Обожжённый напалмом ребёнок из Вьетнама. Похороны Аятоллы. — Просто глядя на корешок книги, я буквально видел все эти фотографии, и очень ярко, одну за другой, просматривал их, как на микрофише. Я потряс головой и сказал. — Есть тысячи других. — Перевёл взгляд с книжных полок и сделал паузу. — Или, не знаю, можно выбрать что угодно, хоть плакаты к фильмам, рекламу, приспособления двадцатого века, вроде консервной открывашки, калькулятора или камкордера. Можно сделать автомобили.
Пока я выдвигал эти предложения — опершись о стол для пущей устойчивости — я понял, что в голове у меня формируется второй ряд идей. До этого момента я был сосредоточен только на своей книге. Я не думал о серии в целом, но сейчас до меня дошло, что «Керр-энд-Декстер» отнеслись к ней небрежно. Их серия про двадцатый век была просто ответом на похожий проект конкурирующего издательства — в котором они увидели перспективу и не собирались её упускать. Но вышло, что, приняв решение запустить этот проект, они уже почувствовали, что их работа сделана. Только чтобы выжить на рынке, чтобы поспевать за конгломератами, как часто повторял корпоративный вице-президент «К-энд-Д» Арти Мельцер, компания должна расширяться, и скинув такую идею подразделению Марка, они превратили её в сотрясение воздуха. У Марка не было нужных ресурсов, но Арти знал, что тот всё равно возьмётся, потому что Марк Саттон, не умеющий отказывать, брался за всё. Потом Арти мог забыть о проекте, пока не придёт время раздавать оплеухи за то, что серия провалилась.
Однако Арти упустил из виду, что именно эта серия действительно была хорошей идеей. Ладно, другие делают похожие вещи, но так всегда бывает. Надо просто сделать всё первым и лучше. Материал — иконография двадцатого века — был в наличии, готовый и ждущий оформления, но пока, насколько я видел, Саттон собрал максимум половину комплекта. У его идей не было ни фокуса, ни структуры.
— Потом ещё есть, ну не знаю, великие спортивные моменты. Бейб Рут. Тайгер Вудс. Во, космическая программа. Да им переводу нет.
— Хмм.
— И мне кажется, у всех книг должны быть похожие названия, — продолжил я. — Что-нибудь узнаваемое — например, моя, «Включаясь: от Хэйт-Эшбери до Силиконовой Долины», так книга Дина вместо просто «Венеры» может называться «Снимая Венеру: от… Пикфорд до Пэлтроу», или «от Гарбо до Спенсер», в таком ключе. Клер, если она ограничилась парнями, может называться «Взращивая сыновей: от Бивера до Барта». Не знаю. Пусть будет общая формула, их будет легче продавать.
На другом конце провода уже давно молчали, а потом раздалось:
— И что я должен по-твоему сказать? Сегодня пятница. У меня есть проекты, которые надо сдать сегодня.
Я представил Марка в кабинете, скрюченного, ошалевшего, пытающегося управиться с кучей работы, едва надкусанный чизбургер у него на столе, секретарша, в которую он влюблён, ритуально унижает его каждый раз, как их взгляды встречаются. У него кабинет без окон на двенадцатом этаже старого здания Портового Управления на Восьмой-авеню, и он проводит там большую часть жизни — включая вечера, выходные и праздники. Во мне поднялась волна презрения к нему.
— Ладно, — сказал я. — Знаешь, Марк, мы обсудим всё в понедельник.
Закончив разговор, я начал расписывать возможную форму серии, и через два часа подготовил предложение на десять наименований, включая краткие содержания и список ключевых иллюстраций для каждой. Но потом — какой шаг сделать следующим? Мне нужны полномочия, чтобы взяться за этот проект. Я не могу просто работать в вакууме.
Позиция Марка, его отсутствие интереса меня задели, и я решил позвонить Мельцеру и представить идею ему Я знал, что у Марка и Арти не самые хорошие отношения, и что Арти с радостью ухватится за возможность нагнуть Марка, но примет ли он моё предложение или нет — это другой вопрос.
Я вышел прямо на него и начал говорить. Не знаю, откуда что бралось, но к концу разговора я фактически уговорил Мельцера реструктурировать всю компанию, поставив серию про двадцатый век в центр нового плана работ. Он хотел встретиться со мной за обедом, но их с женой пригласили в Хамптонс на выходные, и если бы он отказался, жена бы его убила. Но он был возбуждён, не хотел вешать трубку, как будто чувствовал, что эта потрясающая возможность начинает выскальзывать у него из рук…
На следующей неделе, сказал я, мы встретимся на следующей неделе.
Остаток дня я провёл за работой над инструкцией по телекоммуникациям для Марка и расширением плана для Арти — не чувствуя в этом противоречия, даже не задумываясь, что мои действия могут стоить Марку Саттону работы.
Что касается прихода от МДТ — в тот четверг и пятницу — ничего нового в нём не появилось, никакого особого кайфа, только, как прежде, то, что я могу описать лишь как блядскую свирепую волну необходимости занять себя чем-нибудь. В квартире делать было уже нечего, потому что я всё переделал — не считая того, что я хотел сделать ремонт, поменять мебель, покрасить стены, отодрать старый паркет, но за это я пока не брался — и у меня не было вариантов, кроме как направить энергию на написание текстов и подготовку материалов. И надо учитывать, что в такую работу обычно втягиваешься: Например, ты занимаешься ею, когда смотришь шоу Опры, когда лениво сидишь на диване с журналом, или даже когда спишь. В конце концов, работа будет сделана, даже если за пару дней и нё заметно никакой динамики.
В четверг ночью я спал пять часов, и спал хорошо, но ночью в пятницу дело пошло хуже. Я проснулся в 3:30 утра, и с час лежал в кровати, прежде чем сдался и встал. Поставил кофейник и принял дозу МДТ — что значит, в 5 утра я уже был в строю, а вот заняться было пока нечем. Тем не менее, я решил весь день провести дома и найти себе какую-нибудь работу. Я принялся за книги по итальянской грамматике, которые купил, но ни разу в них не заглядывал, когда жил в Болонье. Я выучил итальянский достаточно, чтобы говорить, и даже достаточно для несложных переводов, но систематически языком не занимался. Итальянцы, с которыми я общался, чаще всего хотели попрактиковаться в английском, так что обычно можно было обойтись минимальными знаниями. Но теперь я провёл несколько часов, изучая систему времён и прочие основы грамматики — сослагательное наклонение, сравнительные формы, местоимения, возвратные формы — и что любопытно, я их узнавал, понимал, что я их знаю, раз за разом повторял: «Да, конечно, именно так и есть».
В одной из книг я проделал серию продвинутых упражнений и все их сделал правильно. Потом откопал старый номер еженедельного журнала новостей, «Рапогата», и, читая статьи о местных политиках, модельерах и футбольных менеджерах и большой материал о виагре, я чувствовал, что весь ледник пассивного словаря стронулся с места и выезжает на передний план моего сознания. После этого я взял классический роман Алессандро Манзони «I promessi sposi», который купил с самыми благими намерениями, но так ни разу и не открыл. Всё равно, у меня не было никакой надежды его понять, не больше, чем у того, кто едва начал учить английский, шансов прочитать «Холодный дом», но я всё равно за неё принялся, и скоро обнаружил, что наслаждаюсь живописной реконструкцией жизни в Ломбардии начала семнадцатого века. На самом деле, когда я отложил книгу странице на двухсотой, я едва ощущал, что читал её на чужом языке. А остановился я не потому, что мне надоело, а потому, что меня постоянно отвлекала идея, что мой разговорный итальянский теперь может быть на таком же уровне, что и способность читать.
На пару мгновений я задумался, потом достал записную книжку. Нашёл номер старого друга в Болонье и позвонил ему. Слушая гудки, я посмотрел на часы. У них там сейчас середина дня.
— Pronto.
— Ciao Giorgio, sono Eddie, da New York.
— Eddie? Cazzo! Come stai?
— Abbastanza bene. Senti Giorgio, volevo chiederti una cosa… — и так далее. Только через полчаса разговора — когда мы в подробностях обсудили ситуацию в Мексике, развод Джорджио и спуманте урожая этого года — Джорджио вдруг осознал, что мы говорим на итальянском. Почти всегда мы говорили на английском, потому что моего итальянского хватало только на обсуждение начинки пиццы и погоды.
Он восхитился, а я сказал, что занимаюсь по интенсивной программе.
Потом, закончив разговор, я продолжил читать «I promessi sposi» и к середине дня дочитал. Потом я вцепился в книгу по итальянской истории — общий обзор — и разобрался в пучке сложных взаимосвязей между императорами, папами, состоянием городов, холерой, унификацией, фашизмом… В свою очередь отсюда появилась куча специфических вопросов по новейшей истории, на большую часть из которых я не мог найти ответа, потому что у меня не было соответствующих материалов — вопросов о сделке Муссолини и Ватикана в 1929 году, участии ЦРУ в выборах 1948 года, масонской ложе «П2», Красных Бригадах, похищении и убийстве Альдо Моро в конце семидесятых… Беттино Кракси в восьмидесятых, Ди Пьетро и tangentopoli в девяностых. Я так и представил себе, как насыщенные событиями века стремительно сменяют друг друга, потом валятся, как колонны, беспомощно разбиваются о настоящее на тревожные, лихорадочные десятилетия, годы, месяцы. Я чувствовал, как сети заговоров и обмана — события, убийства, недоверие — свиваются во времени, скручиваются буквально у меня под кожей. Ещё я был убеждён, что при достаточном усилии воли это всё можно удержать в голове и понять, воспринять как физическую сущность с опознаваемой химической структурой… которую можно увидеть и потрогать, хотя бы на миг…
В субботу к утру, однако, я почувствовал, что МДТ перестаёт действовать, и, надо сказать, моё рвение понять сложные полимеры истории стало понемногу затихать. И я принял очередную таблетку. Но из-за этого, конечно, я изменил динамику всего происходящего и раздробил ощущение времени и структуры, которые до того оставались у меня в жизни. Приём этого наркотика снова без перерыва вызвал усиленный эффект, и в результате я понял, что больше не могу оставаться дома, мне необходимо куда-нибудь сходить.
Я позвонил Дину и мы с ним через час встретились в «Зола» на Макдугал. Я не сразу сумел скорректировать голос, скорость, с которой я произношу запутанные предложения, скорректировать в первую очередь себя, потому что, не считая пары телефонных разговоров, это была моя первая встреча с человеком с тех пор, как я начал принимать МДТ, и я не был уверен, как я буду себя чувствовать и как всё пройдёт.
За рюмкой мы быстро перешли к обсуждению Марка Саттона и Арти Мельцера, и я озвучил свою идею расширить серию про двадцатый век. Но я видел, что Дин странно на меня смотрит. Видел, как он хмурит брови, словно у него в голове зарождаются сомнения в моём психическом самочувствии. Мы с Дином оба были фрилансерами в «К-энд-Д», встретились там пару лет назад. Мы разделяли здоровое неуважение к этой компании и рабочую этику лентяев, так что с моей стороны разговор о редакторских предложениях и планах продаж был, как минимум, удивителен. Я как-то закрыл эту тему, но потом обнаружил, что выдаю ему параноидальные теории про итальянскую политику, с большей страстью и подробностями, чем он мог бы ожидать от меня по любому поводу. Следующее, на чём он меня поймал, — думаю, только это удержало его от обвинения, что я накачался кокаином по самую маковку — то, что я не курю. Я же решил усилить его смущение, и взял у него сигарету, но только одну.
Вскоре пришли несколько друзей Дина, и мы вместе пообедали. Там была немолодая пара, Пол и Руби Бекстер, я с ними уже встречался, оба архитекторы, и молодая канадская актриса по имени Сьюзен. За обедом мы скакали с темы на тему, и скоро всем, включая меня, стало очевидно, что я буду исторгать вдумчивые, ужасающе чёткие мнения по любому вопросу до конца застолья. Я ввязался в затяжной спор с Полом про относительные достоинства Брюкнера и Малера. Разглагольствовал про шестидесятые, отдельно упомянув Реймонда Лоуи и обтекаемые формы. Следом начал разжёвывать итальянскую историю и природу времени, что, в свою очередь, перешло в долгое убеждение в неадекватности западной политической теории перед лицом стремительных глобальных перемен. Раз или два — как будто извне’ моего тела, будто сверху — я видел себя сидящим за столом, разговаривающим, и в эти мгновения я начинал прорубать дорогу сквозь узловатую чащу синтаксиса и латинского словаря, но не понимал, что говорю, насколько связна моя речь. Тем не менее, казалось, что всё идёт неплохо, хотя я и беспокоился, что как-то слишком круто взял, я увидел у Пола то же самое, что раньше заметил у Арти Мельцера — возбуждённую потребность продолжать разговор со мной, как будто я поддерживаю его на плаву, придаю ему сил, обеспечиваю ему волны восстанавливающей энергии. А позже Сьюзен начала флиртовать со мной, случайно клала свою руку на мою, ловила мой взгляд. Я сумел отвлечь её, вернувшись к разговору о Брюкнере-Малере, хотя не спрашивайте, зачем, потому что к тому моменту я уже подустал от этой темы, а она была красива.